Виктор Ночкин 
Власть оружия

Технотьма  – 

 http://samlib.ru/n/nochkin_w/0vlastor.shtmlСамиздат; 
Аннотация

Постапокалиптика:  Прошло около ста лет после падения цивилизации. Многие технологии забыты, что-то удалось сохранить, что-то приходится создавать снова. Изменился климат, растительность, животный мир… изменился язык, упростился, огрубел. Только люди остались прежними — с их достоинствами и недостатками…

Виктор Ночкин
Власть оружия

Часть 1. Оружейники

Харьков маячил на горизонте громоздкой серой глыбой. Дым сотен труб медленно поднимался к небесам, набухал колеблющейся громадой, струи различных оттенков сплетались, смешивались в бесформенную массу — как будто равнина вспухала волдырем, который вот-вот прорвется, и брызнет оттуда что-то опасное, смертоносное.
Игнаш Мажуга съехал с дороги и остановил сендер. Захотелось посмотреть на город издали, прежде чем окунаться в дымное месиво. Волдырь рос и рос над равниной, ветер отрывал клочья дыма, растаскивал в стороны, но изнутри громады поднимались новые клубы — черные, коричневые, зеленоватые — и латали прорехи, которые норовил проделать ветер.
Игнаш знал, что волдырь никогда не прорвется, и ничто не хлынет из дыма, но смерть и так ползет из-под серой громады. Харьков — город оружейников, отсюда во все концы этого убогого мира везут смерть. Смерть имеет разные обличия: вороненые маслянисто отсвечивающие стволы, тускло поблескивающие головки патронов, плотно упакованных в аккуратные коробки, злая сверкающая сталь клинков, усиленная толченой улиточной скорлупой, да мало ли… смерть знает много способов. Вот только жизнь пользуется одним и тем же — проверенным веками. Нелегко приходится жизни.
Игнаш засопел, стянул кепку и взъерошил рыжую шевелюру. В древней книге, отпечатанной задолго до Погибели, он видел, как выглядел Харьков в старые времена — громада серых многоэтажных зданий под серым небом. Мажуге пришло в голову, что чудовищный дымовой волдырь, вздувшийся над равниной, походит на призрак того, старого, города. Будто силуэты древних зданий встали среди степи и колышутся под ветром. Да и сам Игнаш Мажуга — не призрак ли? Дым на ветру, тень себя прежнего. Разве такие мысли приходили ему в голову прежде — когда весь Харьков слыхал о нем? И когда он с удовольствием вдыхал теплый, наполненный гарью и пеплом, воздух Харькова? Раньше Харьков был Мажуге по душе. Город, который дал ему все, и который затем все отнял.
Игнаш напялил кепку и покачал головой. Не к добру такие мысли. Скорей бы обделать все дела в Харькове, да и домой. Дома спокойней, дома всегда найдутся заботы, который помогут прогнать из памяти серые дымные призраки прошлого. И сейчас бы ни за что не приехал сюда, но тут уж так сложилось, что отказать Самохе невозможно. Ржавый оказался в таком положении, что без поддержки не устоять. Вопрос жизни и смерти, вот как вышло. Хочешь, не хочешь, а пришлось ехать.

Ближе к городу стало темнее — дым медленно расползался по округе, очертания серого призрака размазались, расплылись, сендер Мажуги уже въехал в тень, вечно накрывающую Харьков. Разминулся с колонной тяжело груженых самоходов и остановил сендер у заставы.
Игнаш въезжал в сектор, принадлежащий цеху пушкарей, потому и эмблема над сооружением — два скрещенных пушечных ствола. Сама застава была примечательным зданием, приземистое массивное сооружение, а над плоской кровлей торчит хвост авиетки, как будто летательный аппарат свалился с небес и пробил крышу. На самом деле, конечно, ничего такого не случалось, а хвостовую часть установили как трофей. Во время Городской войны небоходы неплохо проутюжили Харьков, но и машин потеряли немало. Харьковчане с гордостью украсили дома обломками авиеток, да и летуны тоже любили прихвастнуть славными делами — и Харьков, и Улей считали, что Городскую войну выиграли они.
Что касается харьковчан, самым заметным последствием налетов стало то, что оружейные цеха зарылись еще глубже в землю, да они и до Городской войны гнездились в подвалах. Внизу и безопасней, и воздух чище. На поверхности живут разве что изгои, те, кому не нашлось места в цеховой иерархии, кто не смог так или иначе пристроиться внизу. Когда Мажуга жил в Харькове, он редко поднимался на поверхность. Здание заставы с укрепленным наверху хвостом авиетки отмечало въезд в Харьков — то есть спуск под землю. Если проехать поверху дальше — станет трудно дышать из-за дыма.
Когда Мажуга заглушил мотор, стал слышен равномерный рокот — большую часть здания заставы занимала вентиляторная, отсюда громадный пропеллер нагнетал воздух в коллектор, уходящий под землю.
Рычал двигатель, мерно тарахтели подшипники, глухо шипел воздух, втягиваемый в подземный канал. Десятки таких вентиляторных расположены по периметру города, заставы давно уже никого не охраняют, это скорее традиция. На самом деле караульные являются смотрителями, следят, чтобы моторы работали, чтобы воздух исправно поступал вниз. Пройдя через множество фильтров, он попадет в подземный город. Если поставить насосы ближе к центру Харькова — никакие фильтры не справятся, слишком уж много дыма и отравленных газов поднимается из оружейных цехов, вот и пришлось сделать выводы коллекторов на окраинах. Чтобы прогнать воздух по длинным трубам, необходимо много насосов, чтобы работали насосы — необходимо много топлива, когда топливо сжигают — образуется больше ядовитого дыма. Это значит, нужно больше насосов, чтобы прокачивать воздух сквозь все большее число фильтров. Город жжет топливо, отравляя воздух, потому что энергия уходит на очистку воздуха же, получается замкнутый круг.
Распахнулась дверь, из здания, потягиваясь, вышел караульный, плотный мужик в серой заляпанной машинным маслом робе. Мажуга слыхал, что кое-где, в Киеве, к примеру, берут плату за въезд и за провоз груза, а в Харькове другие порядки — приезжайте, покупайте, ничего платить не требуется. Из Харькова налегке не уезжают, свою прибыль оружейники так или иначе получат. Но старая традиция осталась — караульному нужно показаться.
— Шо везешь, к кому едешь? — вместо приветствия буркнул пушкарь. Вентилятор работал исправно, и ему было скучно, так хоть с приезжим парой слов перекинуться, и то развлечение.
— К Самохе, по делу.
— Ну? — пушкарь оживился. Самоха — важный человек, член цехового правления, к нему не всякий день по делу приезжают, да и не походил Мажуга на важную персону, обычный селюк с виду. — Шо ж за дела к Самохе-то?
— Игнаш Мажуга меня звать. Самоха покликал, а зачем, посыльный не сказал.
— Мажуга? Ржавый? Ты, чтоль, и есть Мажуга? А я о тебе слыхал разное…
— Я тоже.
— Чего?
— Говорю, я тоже о себе слыхал разное. Болтают люди, выдумывают. Я им не верю.
— Ага… — харьковчанин тяжко задумался.
Игнаш врубил двигатель, бросил взгляд на караульного — тот распахнул робу на груди и задумчиво почесал потную грудь, украшенную татуировкой, скрещенными пушечными стволами и взрывом под ними. Мажуга повел сендер от заставы, а пушкарь так и не надумал, что сказать, махнул рукой и побрел обратно — скучать дальше под мерный рокот вентилятора.
Въезд на территорию пушкарей был сделан на совесть — широкий портал, перекрытый бетонными плитами, по нему могли бы разъехаться без помех и более крупные машины, чем сендер Игнаша, но сейчас пришлось подождать — навстречу ползла колонна самоходов, выкрашенных черной краской. На капотах красовался символ наемников, желтая подкова. Кузова омеговских грузовиков высокие, водителями приходилось держаться середины проезда, чтобы не задеть укосины, которыми был укреплен свод тоннеля. Мажуга остановил сендер перед порталом и подождал, пока проедут омеговцы.
Тоннель был скупо освещен электрическими лампами, расположенными на сводах через каждые два десятка шагов. Хотя светили они паршиво, но внизу оказалось лишь немногим темнее, чем перед въездом — там дымовая шапка была уже достаточно густой, чтобы задерживать солнечные лучи. Поначалу в тоннеле оказалось дымно и пыльно, теплый смрад веял навстречу — выдох Харькова. Потом дорога разделилась на несколько рукавов, между проездами притулились лавчонки и мастерские, в клубах чада мелькали фигуры работников, на всех — маски, в этом месте дышать-то едва возможно, а труженикам целыми днями приходится торчать в дыму. Мажуга миновал развилку и свернул к парковочному отсеку. Здесь освещение было немного ярче, но клубы чада и выхлопных газов свивались под лампами в настоящие облака, все вокруг было серым, покрытым копотью и грязью.
Давненько не приходилось здесь появляться, сезонов шесть, что ли? Но на парковке ничего не изменилось. Все те же бетонные боксы для грузовиков и площадки, разделенные натянутыми тросами, для техники помельче. Даже смотритель тот же, что и в прежние времена, хромой Агир. Впрочем, пока Мажуги не было городе, Агир успел сделать карьеру — заделался старшиной. Ему помогали двое тощих юнцов, а хромой прохаживался с важным видом у въезда на стоянку и раздавал распоряжения. Мажугу он узнал и подошел лично обслужить старого клиента.
— А, Ржавый! — окликнул Агир. — Ты, эт-самое, совсем не изменился.
Мажуга пожал плечами. Он-то считал, что изменился очень даже сильно. Хотя на внешности это не слишком отразилось, он по-прежнему одевался во все красное и коричневое. Куртка из свиной кожи с вшитыми пластинами панцирного волка, брюки из толстой ткани и покрытые рыжей глиной сапоги, да к тому же красная кепка на рыжей шевелюре — вместе получается такое красное пятно, Мажуга знал, что заметно выделяется в сером городе. Раньше он даже гордился этим, и прозвище «Ржавый» ему нравилось. Теперь все иначе.
— Здорово, Агир.
— Надолго к нам?
— Сам пока не знаю, может нынче и уеду. Но ты держи за три дня, — Мажуга протянул горсть медяков. — Может, когда буду возвращаться, загляну поболтать, а сейчас пойду.
— Вечно ты так, движешься. То туда, то, эт-самое, сюда. А нет бы, посидел, рассказал, какая житуха там, снаружи, что нового слыхать.
— Ну так сам понимаешь, дела. А что новости? Ты их прежде меня узнаешь, ты ж у дороги сидишь, все новости к тебе сами сходятся.
— Это верно. Ну тогда заглядывай, как обратно соберешься. Не ты мне, так я тебе, эт-самое, новости расскажу. Когда еще с правильным человеком, эт-самое, посидеть случиться… — Эй, ты, урод! Куда прешь? Туды, туды свертай со своей тарахтелкой!
Агир углядел непорядок на стоянке и бросился распоряжаться, кинув напоследок через плечо:
— Ты зайди, эт-самое, зайти, Ржавый до меня непременно! Посидим, как следует, я ради такого случая все дела к некрозу пошлю!.. Эй, олух, а ну стой! Тормози, эт-самое, тормози, чтоб тебя! Куда поперся?!
Мажуга кивнул в спину Агиру и побрел к спуску. На самом деле Харьков начинался не у заставы и даже не в проеме задымленного тоннеля. Он начинался ниже. От парковки Агира в город уводил десяток проходов — и широкие, мощеные бетонными плитами, аппарели, и пологие лестницы, и просто дыры в стенах, за которыми в полумраке угадывались уходящие вниз тропинки. Одну из таких тропинок Мажуга и выбрал. Под сапогами хрустел утоптанный щебень, где-то неподалеку мерно гудел вентилятор, над головой глухо гремели пушечные выстрелы — на поверхности, может, как раз над парковкой, пушкари испытывали новую продукцию. Своды едва заметно подрагивали.
Пойдя темным коридором, Игнаш вышел на широкую улицу, с обеих сторон заставленную лотками и прилавками. По улице в обе стороны медленно тащился людской поток. Вот это и есть настоящий Харьков, торговый город, город, поставляющий Пустоши оружие, а заодно — сотни всевозможных безделушек, которые выпускают мелкие мастерские при цехах. Этажи громоздились друг на друга, уходили к сводам, под которыми клубилась вездесущая серая пыль. Пыль собиралась длинными извилистыми лентами и плыла под фонарями — в одном из концов улицы работал вентилятор. Эркеры и зарешеченные балконы выдавались над первыми этажами, кое-где сходились совсем близко, едва не смыкались над головой. Каждый клочок пространства в этом подземном мирке являлся ценностью, всякому местечку находилось применение.
И люди, и стены, и выставленные на прилавках товары — все здесь было серым, словно прокопченным. В окнах, на карнизах и над лавчонками горели разнообразные фонари, свет просеивался сквозь пропитавшую воздух копоть и тоже становился серым… В потоке прохожих мелькали дети и подростки в лохмотьях, угрюмые, сосредоточенные, похожие на уменьшенные копии взрослых. Наверняка какая-то банда, до которой почему-то еще не добрались призренцы. Движение мелкоты подчинялось странному порядку, будто крошечные фигурки были частями головоломки. Мажуга сдержал шаг, заинтересовавшись перемещениями мальцов — вокруг чего это они круги выписывают?
Внимание Игнаша привлекла сценка у лотка, где толстая тетка, укутанная в платок, продавала слизневые грибы. Мужчина, который остановился купить миску грибов, изо всех сил корчил из себя тертого малого, но манеры выдавали в нем приезжего. Мажуга видел это отчетливо. И жесты, и речь — все в покупателе было не харьковским, местные ведут себя совсем иначе и разговаривают по-другому.
К лотку подкрался один из маленьких оборванцев. Тетка в платке, увлеченная разговором с приезжим, не заметила, как грязная ручонка подцепила куль с грибами, лежавший у самого края прилавка, но воришку приметил покупатель.
— Эй, гляди! — заорал он, тыча пальцем в пацаненка, — гляди, украл!
Толстая продавщица завозилась среди корзин и коробок, пытаясь развернуться, тем временем малец ухватил куль, сунул подмышку и уже наладился бежать. Покупатель прыгнул наперерез, цапнул воришку за плечо, тот рванулся, выронил добычу и помчался прочь, оставив клок ветхой дерюги в руках мужчины. Толстая торговка подобрала куль и стала громко ругать нахальных мальцов:
— Распоясались, паразиты! Мутафагово отродье! Призренцев на вас нет, крысята!
Мажуга уже миновал лоток с грибами и, чтобы не стоять столбом без причины, начал перебирать товары на соседнем прилавке. Там седоусый дядька предлагал железные изделия — от ножей до витых из стальной проволоки тросов. Увидев интерес Мажуги, подошел поближе и остановился напротив. Не стал нахваливать товар, соваться с объяснениями, но и держался наготове, ежели что прохожего заинтересует. Солидное поведение седоусого Мажуге понравилось, да и товар был неплохой. Если бы не идти сейчас к Самохе, купил бы кое-чего для хозяйства. Тем временем толстуха стала уговаривать приезжего, который уберег от покражи, чтобы купил кулек грибов — обещала за услугу вполцены уступить. Мужчина, слушая ее похвалы, самодовольно заулыбался и принялся ворчать, что, дескать, не тот нынче народ в Харькове, что прежде.
— Разве теперь воровать умеют? Никак не умеют! Раньше-то разве можно было воришку вот этак запросто за шиворот ухватить? Ни в жисть! Вот в нашенское время-то! В нашенское — разве такой вор был? И верткий раньше был, и прыткий… А ну-ка, вон тот куль покажь, хозяйка? Не-не, вон энтот, споднизу! Да не, споднизу, говорю!
Тетка никак не могла уразуметь, о каком свертке толкует покупатель, и пока тот, перегнувшись через прилавок, тыкал пальцем, к нему пристроилась девчонка — такая же оборванка, как и давешний грабитель, но постарше. Игнаш едва сдержал ухмылку, когда узкая грязная ладонь скользнула в карман покупателя и тут же показалась обратно — уже с кошелем. Мошна приезжего была полнехонька, но девчонка сработала ловко, ни единая монетка не звякнула. Воровка сунула добычу под лохмотья и скользнула в толпу. Мажуга проследил взглядом черную неровно обстриженную голову, мелькающую среди спин и плеч все дальше, потом обернулся к седоусому продавцу:
— Хороший товар. Мне теперь не с руки, по делам иду, но как обратно соберусь — непременно зайду, куплю кой-чего.
Торговец степенно кивнул и разгладил белые усы. Мажуга тоже кивнул в ответ и пошел к центру, он направлялся к пушкарской Управе. Когда он удалился шагов на двадцать, позади заорал обокраденный приезжий — обнаружил пропажу, значит. Теперь Мажуга позволил себе улыбнуться. Зря мужик бранил харьковское ворье, местные мало что хватку не утратили, но еще и придумали как ловко, в два приема работают. Сперва внимание отвлекли жалким кульком слизневиков, а потом кошель увели у простофили, да еще тетка торговка с ними в сговоре, отвлекла внимание, отвела мужику глаза. Мажуга вспомнил старые времена — вот на таких, как этот приезжий, они с напарником и зарабатывали. Сейчас кошель вернуть было — что? Да плевое дело, вот что. Но теперь Мажуга не сыскарь, хватит с него этой мороки. Вот разве по заказу Самохи что-то провернуть придется, но тут уж дело такое, Мажуге сейчас помощь правления цеха пушкарей очень нужна.

Ближе к цеховой Управе ветерок стал заметней, потому что отверстия воздуховода находились в здании. Этих мест Мажуга вовсе не узнавал, здесь все перестроили совсем недавно — уже после того, как он покинул Харьков. Новая Управа перегораживала проход, занимая всю ширину подземной галереи, вдоль которой вытянулась улица. Стены и перекрытия еще не вполне пропитались вездесущей копотью и имели более светлый оттенок, чем многоэтажные ячеистые сооружения по сторонам улицы. У входа, под скрещенными пушками, выбитыми на камне, скучали охранники в черных кожаных жилетах, перетянутых скрипящими ремнями. На ремнях — кобуры, из которых торчат рукояти пистолетов, все свеженькое, блестящее, и парни молодые — эти, конечно, Мажугу в лицо не могли знать, его время миновало прежде, чем они вошли в возраст. Слегка влажный ветерок дул из открытых окон, Мажуга ощущал, как поток из воздуховодов обдувает кожу лица и даже различал сквозь шум улицы, как рокочет вентилятор внутри Управы.
— Кто таков? По какому делу?
— Игнаш Мажуга, к Самохе.
Парни переглянулись. Мажуга слышал, как скрипят их ремни, а чудилось — это мозги пушкарей скрипят, переваривая сказанные им слова. Потом один, вроде, припомнил.
— Мажуга… это я слыхал… Точно, Самоха ждет когось… Погоди-ка, я схожу, старшого спрошу.
Пришлось подождать, пока пушкарь доложит начальству. Зато уж после этого Игнаша без задержек впустили и провели на второй этаж. Пока шли, Мажуга оглядывался — двери новенькие, лак еще не успел покрыться здешней черной копотью. Стены тоже блестят свежей краской. Дела у пушкарей идут неплохо, судя по тому, как обустроились в новом доме. По дороге попалось несколько человек, кое-кто показался Игнашу знакомым, но имен он не припомнил. По своей прежней деятельности он больше со стрельцами дело имел, то есть с мастерами цеха стрелкового оружия.
Перед дверью с вырезанной эмблемой — скрещенными пушками и взрывом — провожатый остановился, поглядел на гостя со значением, потом только постучал. Давал понять Мажуге, к каким важным людям его привел. Пустое дело — Игнаша сюда Самоха сам пригласил, так что большой чин пушкарского советника гостя не смущает.
В кабинете сидели двое, Самоха и кто-то из цеховых начальников, но поменьше рангом, чем хозяин кабинета. Мажуга заметил, как второй пушкарь глядит на Самоху — когда тот встал навстречу гостю, и младший торопливо поднялся, чтобы от старшого не отстать. Самоха, кряжистый тучный коротышка, полез из-за стола, протягивая руку, и заулыбался так искренне, что Мажуга даже поверил, что пушкарский управитель рад встрече. Когда-то они и впрямь были в добрых отношениях, насколько позволяла разница в положении. Самоха пушкарем был знатным и в должности поднимался быстро, а Игнаш-то все на прежнем месте оставался, росла его слава, да и доходы увеличивались, однако людей в подчинении у сыскаря не прибавлялось. Если работаешь на себя, иного не жди. А работал Мажуга очень даже здорово, даже до сих пор помнят в Харькове.
Второй пушкарь Мажуге сразу не занравился. Хотя держался цеховой вежливо и старательно улыбнулся, пожимая квадратную заскорузлую Мажугину ладонь, но было в его глазах что-то неприятное, будто ему не нравится этот гость, да приходится терпеть, потому что начальник Мажугу позвал, а подчиненному теперь возражать бесполезно.
Самоха отправил охранника за дверь и, вжимая округлый живот, уселся на место, Мажуге кивнул на стул напротив себя. Игнаш стянул кепку, открывая коротко постриженную шевелюру, которую пересекала дорожка седины, проходящая чуть правей макушки и разделяющая голову на две почти равные рыжие части.
— Это Харитон, помощник казначея цехового, — представил его Самоха, — ну а про тебя, Игнаш, я говорить ничего не стану. Имя твое в Харькове известно.
— Помнят, значит, — покачал головой Мажуга. — Это слышать приятно. А то я уж и сам забывать начал — себя-то прежнего. Рассказывай, Самоха, что за дела у тебя? Для чего звал?
— А ты торопишься, что ли? Сразу к делу! — Самоха притворно огорчился. — Нешто не хочешь так просто посидеть, старое время повспоминать?
— Заботы дома оставил, — объяснил Игнаш. — Но ежели ты позвал, то понимаю так, что дело впрямь важное, мои заботы и погодить могут. А если дело важное, так говори уж сразу, чего тянуть. А о прошлых деньках поговорить и после можно.
— Слышишь, Харитон, — Самоха тяжело заворочался на стуле, разворачивая грузное тело к казначею, — вот как в прежние-то времена к делам подходили. Сечешь?
— Секу, — с готовностью отозвался тот.
Мажуга украдкой разглядывал Харитона — довольно молодой, но дрябловатый, бледный как большинство харьковчан. Живут без солнца, в дымном облаке, да и дышат отравой. Здесь-то в Управе, воздух почище, чем на улице, через множество фильтров просеян. Но не все могут такую продувку оплатить, вот и дышат гарью.
— Что же, Игнаш, перейдем к делу, — Самоха перестал улыбаться и сразу будто постарел на десяток сезонов, на круглых щеках проступили тени, морщины по краям рта углубились. — Вышла у нас покража, надобно вора сыскать, да и похищенное возвратить.
Самоха умолк и уставился на гостя.
— Говори уж, — предложил тот, — чего в молчанку играть? Почему к призренцам не пошел?
— Цеху Призрения об нашем деле знать не следует, — твердо отрезал Самоха. — Им неведомо было, что у нас такое имущество хранится, и тем более знать не надо, что оно из наших рук ушло. Иначе беды не оберемся. И вообще об этом деле пять человек всего знает.
Управленец для наглядности поднял растопыренную пятерню и добавил:
— Вот ты теперь шестой. Я знаю, Харитон знает, глава совета нашего, да казначей, Харитонов начальник, да дознаватель наш — Востряк Птаха. Так что имей понимание.
Мажуга коротко кивнул. Он опасался, что Самоха станет снова играть, умолкать надолго, намеки подкидывать, но управленец теперь, начав выкладывать, больше не останавливался.
— Хранилось у нас такое оружие, что никакая пушка не сравнится. Эх, не так бы надо рассказывать! О подобном оружии надлежит говорить медленно, да с расстановкой, чтобы ты понял верно…
— Я понял, — кивнул Мажуга, — ты говори, говори!
— Да нет, не понял ты. Я и сам бы не понял, если просто так вот ляпнуть — оружие. Это, брат Игнаш, не оружие! Это песня! Это сказка! Это кусок Погибели — вот что это.
Мажуга снова кивнул. Когда оружейник рассказывает об оружии, ему всегда простых слов не хватает, ему песню и сказку подавай. Известное дело.
— Ну вот прикинь, — Самоха даже раскраснелся, рассказывая. — Покупает у нас Омега стволы для танкеров своих.
— Знаю, видел их караван, как раз когда я в город въезжал, разминулись.
— Танкер — грозная сила. А с таким оружием…
— Это ракетная установка, — подсказал Харитон.
— Ну, установка. Что ж ты перебиваешь, молодой? Называется: ракетная установка. С ней против трех, а то и четырех танкеров выйти не страшно, вот что это за штука. А ежели с прикрытием, то и больше четырех танкеров не страшно повстречать, вот и смекай, Игнаш.
— Смекаю.
— Смекай дальше. Хранили в тайне, в этом самом здании, в Управе. Ты, когда схрон этот увидишь, обалдеешь! От всех хранили, призренцы о нем не знали, вот как! Скажу тебе уж, ладно. Я мыслил наладить выпуск таких вот установок, у нас эта вещь за образец была. Работы много, не счесть сколько сезонов уйдет… ушло бы. Много всяких хитрых механизмов там, в установке этой. Но уж если бы мы осилили такую вещь в цеху изготовить — нам ни Омега, да вовсе никто в Пустоши не страшен! Это ж песня, а не оружие!
— Украли, стало быть, — перебил управленца Мажуга. — Из Управы унесли?
— Из секретного схрона, — кивнул Самоха и поник. Он вывалил все, что требовалось, и теперь как будто устал от рассказа. Оплыл на своем стуле, как свеча прогоревшая.
— Найти-то найду, — осторожно вставил Мажуга. — Вещь заметная, такая себя быстро проявит, где ее ни прячь.
— Найти требуется быстро, — теперь заговорил Харитон. — Покуда призренцы не пронюхали, и пока наших ракет никто в ход не пустил, тогда уж секрет наружу выйдет, и призренцы докопаются, откуда вещь увели. Нашему цеху тогда…
— Найди, Игнаш, — подхватил Самоха, — найди скорей, за ценой не постоим.
— Сам спешу. Говорю же, дома заботы остались. — Мажуга нарочно второй раз припомнил свои заботы, чтобы толстяк сообразил. Тот и впрямь понял намек.
— Какие заботы, Игнаш? Если я чем пособить могу…
— Можешь, Самоха. Совсем легко тебе и цеху пушкарскому мою беду разрешить, вам это ни медяка стоить не будет. И за дознание я с вас лишнего не возьму.
Самоха подумал немного, побарабанил пальцами по столу, внимательно разглядывая сыскаря — пытался угадать, что за дело у того. Наконец решился.
— Если впрямь так, как ты сказал, то мы в долгу не останемся. Слово даю, а у пушкаря слово, знаешь ведь, прямое, как пушечный ствол, и верное, пушечный снаряд. Раз выстрелит, потом обратно не возвертается. Говори уж, что за беда у тебя?
Мажуга склонился и опустил локти на стол. Принимая этот заказ, он рисковал. Понятно, почему Самоха к нему обратился — человек чужой, в Харькове о Ржавом давно не слыхать, значит, никто не свяжет его поиски с цехом пушкарей. Но и после — кто знает, как у цеховых голова варит? А ну как задумают ненужного свидетеля убрать? Что Мажугу не помнят — тоже удобство, никто не заметит, что пропал. В харьковских подземельях чего ни происходит… Люди пропадают, так что ни слуху, ни духу… Однако Самоха человек верный. Раньше, во всяком случае, верным был. А просьбу Мажуги он лучше другого может исполнить — если выгорит, то Игнаш в большом наваре останется.
— Да не беда, — притворно равнодушно махнул рукой Мажуга. — Так, для тебя просто безделка, а для меня — забота. Асташку помнишь? Который газом самоходы заправлять ловчится?
— Астах и нам газ заправляет, — осторожно сказал Харитон. — Да еще трубу к Харькову тянет, сказал — будет весь Харьков газом снабжать. Если выгорит у него, то большим человеком Астах в Харькове будет, с цеховыми Управлениями наравне.
— Что ж ты с ним не поделил, Игнаш? — вздохнул Самоха. — Нам с Астахом ссориться не с руки, он выгодный заказчик, трубы ему поставляем. Хотя, если прикинуть, кроме как у нас — где он трубы получит? Да нигде! Никуда он от нас не денется, вот как.
— А мне с Асташкой делить и вовсе нечего, — Мажуга снова откинулся на стуле и прищурясь оглядел цеховых. — Он большим человеком будет, а я вряд ли. Мне — что? Хозяйство свое от разора сохранить, всего-то и делов. Он трубу хочет через мою ферму протянуть, с насиженного места согнать грозится. Ты скажи ему, Самоха, что я с пушкарями в дружбе, чтоб не обижал меня зазря.
— Тебя обидишь…
— Мне ж лишнего не надо, — подхватил Мажуга, — я разве против трубы? Ее в землю зароют, глубоко, чтоб ни кетчеры, ни какие еще уроды не тронули. Пусть копают прямо по моему полю, мне не жалко, даже если что из урожая пропадет! Но лишь бы поле за мной осталось, чтоб я по-прежнему был той земле хозяин. А если ремонт какой трубе нужен или еще чего — присылай, Астах, работников, я ж не против! Всегда со всей душой на поле пущу! А только земля — моя. Не хочу я с обжитого места сниматься, больно хорошо обустроился. Приезжай, Самоха, в гости, сам поглядишь!
— Ну, может, и соберусь как-то, — промямлил управитель. — Вот пропажу нашу сыщешь, да и…
— Поговоришь, стало быть, с Астахом?
— Поговорю. А ты когда за дело возьмешься? И какая твоя цена?
— Так прямо вот и возьмусь! — Мажуга пошевелился на стуле, будто уже поднимается. — Показывай, откуда вынесли вещь-то? С того места и начну искать. Ну а ежели найду, цена…
Цеховые притихли, ожидая решения.
— Вы, главное, с Асташкой пособите миром уладить, ну а цена… скажем, пять гривен киевской чеканки…
Говорил Мажуга неспешно, наблюдал за собеседниками — и по выражению их лиц понял, что продешевил, те были готовы дать куда больше. Значит, впрямь, боятся, что призренцы узнают? Что же, это сыскарю на руку. И Игнаш так же неторопливо закончил:
— Ну, и если за неделю управлюсь, премия, еще пару золотых, а если…
— Какая неделя, Игнаш! — Самоха аж со стула вскочил, тряся животом. — Скорей, скорей надо!
— А если вора живым возьму, еще пять золотых, — закончил Мажуга.
— Самоха, — подал голос Харитон, — а что, если наш Птаха сам спроворит, без помощи найдет похитителя?
Управленец покосился на Харитона, потом перевел взгляд на Игнаша, тот кивнул:
— Мне чужого не надо. Если моя помощь без нужды окажется, два серебряка за хлопоты. Ну и с Асташкой, значит, тоже столкуетесь — это в силе остается. По рукам?
Мажуга поднялся со стула и протянул управителю ладонь. Харитон тоже торопливо подскочил, он собирался что-то сказать, но Самоха на него не глядел — кивнул и ответил на рукопожатие.
В коридорах Управы дул ветерок. Выходы вентиляционной системы располагались в стенах между лестничными маршами и под сводами в переходах, насосы непрерывно нагнетали отфильтрованный теплый воздух, слегка пахнущий смазкой. Мажуга ждал, что объяснение продолжится по дороге, но Самоха с Харитоном помалкивали, только кивали в ответ на приветствия встречных. Цеховых по пути встретилось немало — так и сновали вверх и вниз по лестницам, большинство в черных безрукавках и рубахах с закатанными рукавами, многие, распахнув ворот, подставляли влажному ветерку украшенную татуировкой грудь. У большинства рядовых пушкарей и дома-то воздух не такой чистый, как в Управе, вот и наслаждаются. Воздух в подземном городе — великая ценность.
Вели Игнаша все вниз да вниз. Он насчитал шесть лестничных маршей — по два на этаж, пока пушкари свернули наконец в коридор. Здесь уже не попадалось встречных, зато на лестнице скучал охранник — здоровенный грузный парень. Лицо его в тусклом свете показалось Мажуге ненормально бледным, даже серым. Отвык Игнаш от Харькова, забыл, как выглядят цеховые, которые целыми сезонами наружу, под солнышко не показываются. Когда здоровяк увидел процессию, возглавляемую Самохой, посторонился и кивнул. Мажуге пришло в голову, что его собственная загорелая рожа кажется бледному охраннику неправильной, слишком темной.
— Склад у вас здесь? — спросил Игнаш.
— Не совсем, — отозвался Самоха. Он о чем-то задумался по дороге, тер лоб и кряхтел на ходу.
— В этом месте хранится только особенное, самое ценное, — подсказал Харитон. Он шел последним, замыкая шествие.
Тут и Самоха наконец начал объяснять:
— Сюда меньше народу шастает, здесь у нас и есть схрон. Что в этот подвал снесли, то уже запросто не вытащишь… ну, то есть до сих пор так было. Только если по распоряжению начальства, меня, вот, к примеру. Тогда можно что-то взять, а так — ни-ни.
— И охранник на дверях, — вставил Игнаш.
— И охранник, а как же! — согласился управленец. — Ему приказ строгий дан, чтобы никого и ничего. Стало быть, не могли пронести. Он без приказа начальского ничего не пропустит.
— А вот этот парень, он — как? И сменщики его?
— Охрана надежная, им доверие полное. Да и какой смысл охране подставляться? Они же все на виду. И потом — ключи от схрона! Дверь заперта, ключей у охранника нет. Идем, идем, сейчас сам увидишь!
Коридор был освещен похуже, чем этажи выше, но Мажуга отлично разглядел — двери тяжеленные, стальными листами обиты. Насчет замков спрашивать не стал — и без того ясно, что при таких дверях и замки соответствующие. Одна дверь была распахнута настежь — к ней и направился Самоха. Входя, Игнаш пощупал дверь, чтобы оценить толщину — ничего себе, вот такую разве что омеговским танкером вынести можно. И замок, похоже, цел. Пока он глядел на дверь, пушкари уже прошли в помещение и поздоровались. Тут и Мажуга заглянул в схрон. Перед ним была просторная комната, но внутри оказалось тесно из-за наставленных штабелями ящиков. Сбитые из толстых досок короба громоздились друг на друга, между ними оставались узкие проходы, в которые тучный Самоха протискивался с трудом. Стены были обиты листами железа, и вездесущий темный налет покрывал все ровным слоем, так что нутро схрона выглядело равномерно-серым.
Мажуга прикинул: вон, сколько секретов у цеха пушкарей! Это один они из рук выпустили, а ящиков здесь до некроза много, и в них, конечно, всякое тайное упрятано. Он задержался, чтоб поглядеть на один из ящиков, но Самоха, как будто угадал мысли сыскаря и позвал:
— Игнаш, ты поменьше гляди, что ли? Тебе тут и бывать-то не полагается, я уж не говорю — пялиться.
Тут из узкого прохода между штабелей показался крепкий парняга в черной безрукавке и красной рубахе с закатанными по локоть рукавами. Потный чуб прилип ко лбу, пушкарь раскраснелся и шумно отхаркивался — видно, только что лазил на четвереньках, взмок от натуги. В этом подвале вентиляции не имелось, и воздух был затхлый, застоявшийся.
— Знакомься, Игнаш, — указал Самоха, — Это Птаха, дознаватель наш цеховой.
— Игнаш? — повторил дознаватель. — Ржавый, что ли? Слыхал я, слыхал немало. Ну, будем, чтоль, знакомы, Игнаш Мажуга? Меня Востряком кличут.
Ладонь у Птахи была крепкая и влажная. Говорил он вроде как искренне, но что-то в его манере показалось Игнашу недобрым, настороженно дознаватель пушкарский держался. Мажуга списал это на ревность — небось, обидно парню, что ему не доверяют, чужака призвали. Тем не менее, говорил Востряк спокойно и уважительно. Сразу повел показывать место, где стояли украденные ящики, там на полу остались прямоугольные пятна, свободные от черного налета, который тоненьким слоем покрывал подземелье.
— Вот тут оно и было, значит… — протянул Самоха, озираясь, будто надеялся углядеть пропажу здесь же, поблизости.
Мажуга не поленился, вытащил из кармана бечевку и замерил отпечатки, спросил, какой высоты были короба. Востряк терпеливо ответил, а потом заявил, обращаясь к управителю:
— Я так мыслю, что и сам бы управился. Кой-чего уже нащупал, если сложится удачно, нынче же воров возьму.
Самоха оглянулся на Мажугу, потом кивнул дознавателю:
— Раз Игнаш уже здесь, пусть поглядит, послушает. Сможет помочь — поможет, ну а как не потребуется его подмога, он мешать не станет. Показывай, чего нашел.
Птаха указал в узкий проход между ящиками — тот самый, из которого только что выбрался.
— Вон это место, там как раз и стояли ракеты.
— Погоди, — окликнул Мажуга, — Самоха, ты мне другое место казал.
— А, — Самоха оглянулся, махнул рукой. — То место, где установка была, мы ее поближе к дверям выставили, чтобы глядеть сподручней, ежели для дела что потребуется. А под стеной ракеты, заряды, то бишь, к установке. Их-то ворошить не нужно, к чему они? Вот и подвинули под стенку. Их тоже выкрали, некрозное семя.
Затем он, вслед за Харитоном и Востряком полез в узкий коридор. Мажуга тоже сунулся было поглядеть, но четверым там места не нашлось. Пришлось подождать в сторонке и глядеть поверх штабеля — так почти ничего не разберешь, но слышны были пояснения Птахи:
— Вот, гляди. И ты гляди, Самоха. Я первым делом прикинул: ящики под стеной, шевелили их туда, под стену же, эвона следы. Я — сразу давай стены стучать. И что ж, пусто за стеной, послушай!
Раздался глухой стук — Востряк легонько бил костяшками пальцев по стальной обшивке схрона. Потом звук стал более легким и звонким, здесь уже отзывался только металл, за ним была пустота.
— О! Чуете? Чуете?! — горячился цеховой дознаватель. — Другой же звук! Ну а теперь глядите сюда!
Мажуга привстал на носки и заглянул поверх штабеля. Что творится у пола, ему было не видать, но и главное разобрал: Птаха легко выколупал гвозди, которыми был прибит стальной лист, потом подцепил обшивку и оттащил в сторону, открылся лаз.
— Вот! — с торжеством объявил Птаха. — Туда и выволокли! И след остался! Теперь возьмем гадов, возьмем тепленькими, когда они вновь полезут. Ведь полезут же, потому что не знают, что мы пропажи хватились! Я этих тварей хорошо знаю, манеру их изучил крысиную, если чего ценное нашли, не отстанут, пока все до гвоздика не вынесут!
Самоха, кряхтя, задом полез из узкого прохода. Выбрался туда, где просторней, стал мять округлую поясницу. Следом вылез Харитон и торжествующий дознаватель. Теперь и Мажуга сунулся глядеть дыру. Доски обшивки были частью подпилены и выломаны, стальной лист крепился к ним гвоздями, которые сейчас только для виду в старые дыры засунули. Проем уводил в темноту, виднелся слежавшийся грунт, мелкие обломки бетона, ржавчина и угли — земля Харькова. Дуновение ветерка ощущалось, веяло изнутри в проход. Значит, там, на другом конце лаза, нет поблизости вентиляционных выводов. Это нужно понимать харьковскую ситуацию: кто побогаче, тот обосновывается поблизости от источника отфильтрованного воздуха, а беднота живет в духоте и копоти. На том конце лаза — нищий квартал. А то и вовсе заброшенная полость под землей. Лезть туда незачем, да никто из присутствующих и не сумеет пробраться в этакую дыру.
— А ты уверен, что воры снова залезут? — спросил за спиной Самоха.
— А чего ж им не полезть? Тут добра много. Они, вон, потащили что поближе, им с рук сошло, значит и снова сунутся. А мы их возьмем.
— А установка? Она ж не у дырки стояла? Ее-то почему взяли?
— А кто их разберет, мутафагово отродье… Может, потому что ящик был вскрыт? — нашелся Птаха. — Вот пымаю хоть одного, тогда спрошу.
Харитон стал поддакивать дознавателю, а Мажуга, пользуясь тем, что они увлеклись спором, вытащил бечевку, которой замерил отпечаток украденного ящика и приложил к отверстию в стене. Получалось, ящик был лишь чуть-чуть меньше, чем дыра. А уж протащить его по лазу, прокопанному наспех, по неровному, да с торчащими обломками арматуры, и вовсе невозможно. Мажуга снова поглядел на следы, которые тянулись к лазу… теперь ему казалось, что их оставили, просто протянув сапогом по полу, по слою грязи и пыли.
Теперь, когда сомнения возникли, Мажуге многое казалось подозрительным, и как воры проделали дыру этак точно к секретному схрону, и как им удалось выдавить гвозди снаружи, и то, что вынесли ракетную установку вместе с зарядами к ней. Заряды впрямь были уложены под стеной, а установка? Она-то посередине склада! Объяснения всем этим странностям Игнаш не находил, значит, ему нужно подождать, понаблюдать за тем, как обернется дело. Рано или поздно он отыщет разгадку, виновный себя выдаст. Всегда так бывало — в старые-то времена. Неожиданно для самого себя Игнаш ощутил давным-давно забтый азарт. Дельце оказалось с подвохом, распутутать такое — просто удовольствие!
Когда Мажуга выбрался из тесного прохода, пушкари уже пришли к согласию, Птаха заканчивал объяснять свой план:
— Эти ворюги пока не знают, что мы пропажи хватились. Значит, снова захотят нагрянуть, еще чего стянуть, так? Так! Тут мы их подкараулим! Я здесь в засаде буду, за ящиками, сидеть станем тихо, ждать. Как появятся воры, мы их — хвать!
— Живым надо хоть одного взять, Востряк, — озабоченно вставил Самоха. — Если не схватишь хоть кого-то, все пропало. Концы придется искать заново.
— Возьмем живого! — уверенно пообещал пушкарский дознаватель. — Они ж не ждут, что мы их подстерегаем. Теплыми возьмем!
— Ну, гляди… А то знаю я тебя, ты чуть что — бить. Поимей в виду, если зашибешь вора при поимке, отправлю навечно наверх, в карательную колонну, — тут Самоха заговорил жестче, такой суровый тон не вязался с добродушным видом толстяка. — В самый головной дозор велю тебя ставить, чтобы там ума прибавили. Не шучу, заметь!
Птаха погрустнел, но все так же уверенно пообещал:
— Возьму теплым.
— Да-да, — вставил Харитон, — тут надо без промашки. Постарайся, Востряк.
Самоха обернулся к Игнашу:
— А ты, Ржавый, что скажешь? Прав Птаха, или как?
— Так вроде все сходится, — Мажуга развел руками. При этом краем глаза заметил, что дознаватель внимательно глядит на него. — Ежели захватит Птаха грабителей, ежели выколотит из них все… ну, насчет того, где покражу прячут, кто навел, да кто краденое у них покупает, ну и все такое прочее — тогда я без надобности. Мне чужого не надо, ты ж знаешь! Ну а я и мешать не буду, даже не сунусь, потому что…
При этих словах Птаха перевел дух, Мажуга это для себя отметил, и закончил:
— Потому что дела тут ваши, цеховые, тайные, мне и знать всего не полагается. Чем меньше буду знать, тем меньше у вас ко мне вопросов лишних. Пойду теперь в город, погляжу, как Харьков изменился, ну а после загляну, узнаю, чем обернулось. Если нет во мне нужды, так что ж, тогда восвояси стану собираться. Скажи, Птаха, как мыслишь, сколько ждать придется? Ну, покуда покрадчики возвернутся?
— А к вечеру в засаду стану. Раньше их не жди! — Востряк заговорил весело, уверенно. У него от души отлегло, когда понял, что Ржавый соваться не собирается. — Пока у нас работа, кто-то может и в схрон наведаться, воры лезть побоятся. Ну а как наши цеховые смену закончат, тогда здесь все стихнет, тут-то они и объявятся.
— А, ну, стало быть, времени у меня полно. Нынче ж утро? Никак не привыкну к городским порядкам, вечно лампочки светят, солнца не видать. Так я в город?
— Да-да, ступай, ступай, Игнаш, я распоряжусь, чтоб тебя пропускали в Управу, когда снова зайдешь, — рассеянно кивнул Самоха. — Скажу охране.
Игнаш поднялся наверх с пушкарями. По дороге Востряк толковал, что не будет никого лишнего к делу привлекать, потому что вопрос тут секретный, тайный. Обещал, что управится сам, да вот еще толстого парня возьмет, который вход в склады стережет. Ржавого проводили к выходу из Управы, Самоха велел караульным, чтобы Мажугу запомнили и впредь допускали без задержек. Харитон вышел из здания вместе с Игнашом — сказал, что в город идет по делам. Они прошли немного вместе по улице, оба помалкивали. Вдоль улицы дул ветерок, нес невесомую пыль, а вокруг шумел город — сновали харьковчане, торговались в лавках, обменивались приветствиями, болтали, из ярко освещенных окон кнайпы доносились визгливые звуки скрипки. Здесь, неподалеку от Управы, чаше попадались пушкари в черных безрукавках. Мажуга то и дело замечал, что на него поглядывают встречные — красная куртка, выцветшая кепка и рыжая шевелюра выделялись ярким пятном на серой улице, сразу привлекали внимание.
Потом Харитон свернул к спуску — у него были какие-то заботы уровнем ниже, так объяснил. С тем и распрощались.

Мажуга прошел по улице чуть дальше и тоже свернул вниз — захотелось побродить по знакомым местам. Он испытывал странное чувство, ему было приятно вспоминать старое славное время, ненадолго окунуться в привычную суету, и при этом он боялся воспоминаний, не хотел будить ощущение утраты, горечь от невозможности возвратить потерянное — то самое ощущение, которое погнало его прочь из Харькова. По дороге Игнаш несколько раз видел стайки мальцов в лохмотьях, но тех, прежних, которые работали вместе с торговкой слизневиками, он больше не приметил. Потом свернул в переулок, там было темнее, и ветер ощущался слабей. Если улица, ведущая к пушкарской Управе, кишела народом, то здесь было куда тише и прохожих мало. Да и те, что встретились, шагали быстро, спешили скорей добраться по своим делам. Мажуга еще раз свернул и оказался в полутемной галерее, которую и переулком-то не назовешь. Свет едва сочился сквозь щели между ставнями в окнах вторых этажей, а первые были вовсе темными, с заложенными кирпичом оконными проемами. Перекрытия тонули во мраке, если там и имелись когда-то светильники, то теперь они не горели.
И сразу нахлынуло — из памяти поднялись призраки прошлого, закружились в темноте вокруг Мажуги, завели тихими голосами печальную песню: «А помнишь? Вот здесь, на этом углу? А вон та куча мусора — она всегда здесь громоздится, и тогда была здесь, а вон то окно, помнишь? А вот эта облезлая дверь под разбитым фонарем? Помнишь? Помнишь? Помнишь?»
От темной стены отделилась фигура — мужчина, стоявший до сих пор в тени, медленно побрел навстречу. Мажуга не стал сбавлять шага. Рука скользнула к ремню и легла на рукоять кольта. Встречный приближался, его силуэт то сливался с тенью, то вырисовывался в желтом свете под очередным окном. Игнашу вдруг захотелось, чтобы тот вытащил оружие, попытался напасть… пусть хоть что-то произойдет, лишь бы отвлечься, лишь бы не эти воспоминания, которые насели со всех сторон, едва он шагнул в темный проход. Но нет — встречный шагнул в сторону, скрипнула дверь, человек нырнул в темноту, растворился в ней. Когда Мажуга поравнялся с домом, дверь снова была закрыта, и ни звука из-за нее не донеслось.
Миновав темный переход, Игнаш вышел на перекресток, здесь снова было светло и людно. Он пересек улицу и стал спускаться по широкой лестнице. Уровнем ниже опять был оживленный перекресток — все те же лавочки и прилавки, где торговали всякой всячиной, от снеди до огнестрельного оружия. Мажуга зашагал по улице, оглядываясь и отмечая изменения, произошедшие с тех пор, как он не появлялся в Харькове. Остановился у вынесенного из магазина прилавка, чтобы прицениться к инструментам. Хозяин тут же подскочил к Игнашу и стал совать дробовик — толковал, что новое изделие, нахваливал мягкий спуск и высокую точность. Игнаш поспешил уйти, ствол не понравился, а инструменты, насколько он успел заметить, похуже качеством, чем в лавке усатого старика, к которому он обещала зайти на обратном пути.
— Эй, погоди, — бросил в спину торговец, — я ж уступлю, в цене подвинуть, сговоримся, ну?
Мажуга и ухом не повел на окрик. Прошел несколько десятков шагов и остановился у питейного заведения, над входом в которое красовалась вывеска «Стрельни залпом!» Под надписью были намалеваны два скрещенных карабина, над ней горели яркие лампы. Судя по виду кабака, дела у хозяина идут в гору. Мажуга толкнул дверь, навстречу пахнуло пряными запахами. Так и есть, дует крепко, значит, Лысый, хозяин «Залпов», оплачивает хороший напор продувки.
Мажуга оглядел зал. В ярко освещенном заведении два десятка столов, за ними выпивают и закусывают. Попадаются и черные безрукавки пушкарей, и тужурки стрелков, и синие плащи мастеров холодного оружия. Хотя, конечно, большинство посетителей не в цеховой униформе, при этом в зале преобладают одежки любимых харьковчанами немарких темных оттенков. Игнаш направился к стойке, где заправлял Лысый — здоровяк богатырского сложения в красной рубахе. Когда Игнаш проходил мимо стола, за которым расположились четверо крепких парней, тот, что сидел ближе к проходу, развернулся и оценивающе оглядел Мажугу. Должно быть, решил, что вновь вошедший вполне подходит для развлечения, и стал подниматься.
— Эй, селюк! Слышь, чтоль, к тебе ж обращаюсь, морда!
Мажуга остановился перед парнем, тот медленно поднялся. От него разило перегаром, он уже успел хорошо принять. Ростом он был куда больше Игнаша.
— Слышь, селюк, угостишь водкой, а? — прохрипел парень. — Уважаешь честных работяг? Которые тебе струмент куют?
— Струмент? — Мажуга прикинул — сперва по колену сапогом, а потом снизу в челюсть, должно пройти легко, противник пьян. — Честные работяги сейчас в цеху вкалывают, а ты разве что козявку из соплей в своем носе отковать умеешь.
— Шо-о? — протянул парень.
Оглянулся на дружков, те скалились из-за стола и ждали развлечения. Приземистый Мажуга не казался им опасным противником, но если что — они бы, конечно, помогли рослому задире.
— Эй, Блоха! — окликнул из-за стойки Лысый. — Сядь да остынь!
— Чего остынь? — обернулся к бармену парень. — Ты шо, Лысый?
— А того остынь, что ты не заплатил. Скажешь еще слово — и я с тебя за выпитое уже не смогу получить, потому что ты под столом лежать будешь. Сперва расплатись, а уж потом Мажугу задирай, понял? Здорово, Игнаш! Иди сюда, не гляди на этого хмыря, я тебе первую за счет заведения налью.
— Мажуга? — недоверчиво спросил парень. — Ржавый, чтоль? Я ж не знал…
И сел на место. Мажуга оглядел его сверху, потом неторопливо развернулся и прошел к стойке. Лысый уже выставил стакан и поднял бутыль.
— Здорово, Лысый. А у тебя дела неплохо идут, вижу?
— Дела идут, как из пушки. Держи стакан. Раз такое дело, и я с тобой выпью. Надолго к нам?
Лысый выставил миску с квашеными слизневиками и другую — с жареной крысятиной. Выпили. Мажуга взгромоздился на высокий табурет возле стойки.
— Да я на день всего. Закуплю кой-чего, да и домой. Фермер я теперь, хозяин.
— Фермер… вот уж от кого не ждал. Думал, не отпустит тебя город. Харьков — он такой, он крепко держит, коли в душу тебе влез.
— Так и есть. Иногда кажется, что не отпускает, потому и не езжу сюда, чтобы не зацепило снова, не уволокло. Думал, забыли меня здесь. А вон — помнят!
— Эти-то? — Лысый махнул мускулистой ручищей. — У нас, если хочешь знать, до сих пор непослушных детей твоим именем пугают.
— Не, у вас теперь детей призренцами пугают, я уже слышал.
— А, верно. Вон они, легки на помине!
В зале стало тише, Мажуга оглянулся — в дверь вошли двое в темных плащах с капюшонами. Капюшоны были необычные, они закрывали лица, будто маски. Призренцы остановились у порога, водя головами вправо и влево, разглядывая выпивающую публику сквозь большие круглые прорези. Распахнулась дверь, вошел третий призренец. Двое остались у входа, третий протопал через зал к стойке. Остановился радом с Мажугой, кивнул Лысому.
— Как торговля, хозяин? Нет ли жалоб, недовольства, нарушений каких? — из-под опущенного капюшона голос звучал глуховато, но Мажуга слышал, что призренец молод.
— У нас все хорошо, — отчеканил бармен. — И никакого непорядка не случается.
— Добро, — призренец снова кивнул и пошел к выходу.
Когда дверь захлопнулась, по залу пронесся шумный шорох — будто все клиенты разом перевели дыхание, да так, пожалуй, оно и было.
— Видал? — спросил Лысый. — Страшные люди. Ничего не требуют, взяток не берут, не пьют даже. Я бы налил за счет заведения, как полагается за присмотр, но они пить не станут.
— Я так понимаю, молодой парень совсем?
— А кто его разберет под этим колпаком? Хотя большинство их молодые, это конечно. Они ж сирот по улицам собирают, ворье малолетнее, крысят, стало быть, наших. Воспитывают, мозги им как-то переворачивают, что ли? Из мелкой пакости — вот такие честные становятся. Ну и службу в призренческой страже несут, а как же. Так что большей частью они молодые. Три-четыре сезона назад кошельки резали, а теперь — вона, на лапу не возьмут. А я бы дал. Честно сказать, когда эта стража появилась, сделалось здесь поспокойней. Ты ж не застал это время, когда Цех Призрения учредили?
— Застал. Но вскоре из города убрался, толком ничего не узнал. Да мне и не до призренцев было, если по правде сказать.
— Я понимаю. Налить еще?
— Давай. Так что, навели, значит, призренцы порядок?
— Так вроде потише, я ж и говорю. Сперва Цех Призрения для чего создавали-то? Чтобы споры между оружейниками рассудить могли, чтобы общие городские вопросы решать. Ну, там, ежели опять с летунами или еще с кем заваруха, если какой другой такой повод. Ну и опять же дома призрения, стариков, там, сироток чтобы обиходить, накормить. Сироток много по Харькову образовалось, особенно после Городской войны. Собрались цеховые старшины, приняли решение. Из-за этих домов призрения их так и прозвали, смешная вроде кликуха.
— Смешная.
— Ну кто их всерьез-то воспринимал поначалу? Да никто. Подумаешь, за убогими приглядывать. А призренцы вон как поднялись теперь — уже и стража своя, из сирот этих, из уродов, некрозного этого племени… и слово им поперек не скажи. Будто мы все теперь убогие в Харькове, за всеми пригляд.
Ругая призренцев, Лысый понизил голос, но и так говорил осторожно, оглядывая зал поверх мажугина плеча. Потом подумал и добавил:
— Хотя, если мозгами пораскинуть, что в них плохого? Всем хороши, и взяток опять же не берут, и не пьют за счет заведения. Вот так заявятся раз пять-шесть за день: все ли в порядке, хозяин? Ну и стариков, опять же, голодранцев, попрошаек с улиц убрали, всех — в дома призрения, за всеми уход. Наверное.
— Наверное?
— Ну так их же никто не видит больше, тех стариков. Говорят, можно любому зайти в дом призрения, поглядеть, как убогим под присмотром живется, а только кто своей охотой туда сунется? Я точно не сунусь. Вот пацанов уличных — тех всяк видит, в страже они.
Мажуга подвинул стакан и кивнул. Лысый снова налил, не забыв плеснуть и себе.
— Вот ты мне скажи, Ржавый, куда они девчонок девают?
— Каких девчонок?
— Уличных, каких же еще! Когда сироток с улиц собирают в свои дома призрения, так пацаны в стражу потом попадают, а девчонки?
— Может, тоже в стражу? Поди под этим колпаком разбери, кто там рожу прячет.
— Не-е-е, Ржавый, не скажи! Разве я мужика от бабы не отличу? Отличу, хоть во что ее наряжай. Нет баб в страже призренческой. А девчонок наравне с пацанами забирают, вот какая штука.
— И куда ж они после попадают, Лысый? Девки-то?
— А некроз их знает. Слухи ходят разные, а толком никому не ведомо. Не ведомо! Потому и слухи ходят. Ну, давай, что ли еще?
— Нет, Лысый. Мне еще дело предстоит, не хочу охмелеть.
— Раньше ты не так пил, а?
— Так то ж раньше. Держи!
— Э, серебряка много, ты что?
— А это не за выпивку. Расскажи, что сейчас в городе происходит, кто чем озабочен, какие слухи, какие у кого дела?
Пока Лысый пересказывал местные новости, ему пришлось раз двадцать прерваться, чтобы налить новым посетителям — дела в «Стрельни залпом» и впрямь шли неплохо Клиенты лупили залпами и водку, и пиво. Наконец Мажуга распрощался с Лысым. Блоха, который пытался его задеть, уже дрых, опустив грязную башку на сложенные руки, двое его приятелей тоже свалились, последний проводил Игнаша осоловелым взглядом.
Потом Мажуга направился к центру Харькова. До Погибели город располагался южнее, чем теперь, нынешний подземный Харьков оказался под северной частью прежнего. Сейчас в центре разветвленной паутины подземелий расположился Цех Призрения, чем ближе к нему, тем чаще попадались на улицах темные фигуры в островерхих капюшонах. На Мажугу они особо не глядели, но по сторонам зыркали внимательно, а люди сторонились призренцев, отступали с дороги, старались обойти, хотя те не выказывали никакой враждебности. И что еще приметно — в этих кварталах нет маленьких бродяг, хотя на окраинах они попадались частенько. Беспризорников призренцы переловили хотя бы вокруг своего логова. Крепко изменился Харьков за прошедшие несколько сезонов…
Игнаш зашел в оружейную лавку, купил патроны к кольту. Лавка была знакомая, Мажуга в прежние времена сюда частенько заглядывал поболтать с хозяином о новинках, обсудить оружие, но сейчас того продавца не было, делами заправлял молодой, Мажуга его не знал и заговаривать не стал. Потратил серебряк. Второй он оставил в «Стрельни залпом» и, таким образом, если не удастся заработать премию, то выйдет, что он ничего не наварил в нынешней поездке.
Когда вышел из лавки, освещение перевели в ночной режим, ослабили вдвое. Это тоже было новшество — прежде сутки напролет свет оставался все тот же. Мажуга слыхал, что и за этой переменой стоят призренцы, они потребовали так устроить. Изменился город, изменился.
Он побродил еще по улицам, несколько раз сворачивал в темные переходы… Мажуга просто убивал время — спать не хотелось, на собственной ферме, кажется, отоспался на три сезона вперед, теперь бы только дождаться, как сработает план Птахи.
Игнаш втайне надеялся, что попадет в какую-нибудь передрягу… ну, хоть ограбить его попытаются, что ли. Ничего не произошло — даже в темное время подземных харьковских суток город оставался спокойным и безопасным. Мажуга подумал: в изменившемся Харькове его работа стала бы ненужной, так что вовремя он отсюда убрался. Наконец бродить надоело, и он отправился к Управе. Караульные у входа поприветствовали и предложили отдохнуть — так им велел Самоха. Ржавого провели в комнатенку неподалеку от входа, там был столик и широкая лавка. Мажуга сбросил тяжелую куртку, подбитую панцирными пластинам, свернул ее вместо подушки и растянулся на лавке. Твердые пластины неудобно топорщились под затылком, Мажуга ворочался, еще и тусклый свет лампочки мешал. Сон никак не приходил, а призраки прошлого носились под потолком, не отставали. И все завывали грустно: «Помнишь?.. Помнишь?.. Помнишь?..» Под их нытье Игнаш наконец задремал. Провалился в полузабытье, когда стирается граница между явью и сном, а призраки, хоть и не обращаются реальностью, но все же проступают отчетливей и четче… Прошлое, которое только и ждало, чтобы Мажуга опустил веки, хлынуло из темных углов, окутало, закачало на зыбких серых волнах и понесло, понесло…
Разбудил его шум в коридоре — топот, голоса, звяканье оружия. Мажуга сел с кольтом в руке, прошлое враз схлынуло, рассыпалось, оттянулось в темные углы. Прислушавшись к голосам, Игнаш успокоился — это не нападение, не боевая тревога, затворы не лязгают, а голоса просто возбужденные, но опаска или страх в них не звучат. Что-то произошло, конечно, но опасности нет. Мажуга накинул куртку, щелкнул пряжкой ремня и выглянул в коридор. Трое пушкарей в черных безрукавках, перебивая друг друга, втолковывали что-то Самохе. Тот, опухший со сна, глядел заплывшими глазками то на одного, то на другого, кивал и зевал попеременно. Увидел Мажугу и помахал рукой:
— Игнаш, ты здесь? Идем, поглядим, чего у Востряка за улов. А-а-ах-х…
Когда начальство зевнуло, широко разинув рот, младшие пушкари уважительно притихли. Потом расступились, чтобы прошел Мажуга. Управленец ухватил его за рукав и потянул к лестнице:
— Идем, идем, я сам толком ничего не знаю. Разбудили, с постели, видишь, подняли…
Потом на ходу бросил через плечо:
— А вы помалкивайте! Ежели по Харькову слух пойдет, узнаю, кто языком машет и либо наверх отправлю в карательную колонну, либо вниз — слизневики на плантации окучивать, ясно?
И уже не слушая торопливых оправданий молодых, что, дескать, молчок, и никаких слухов не пойдет, потому что они сами все равно ничего знают, Самоха засеменил к спуску. У входа в секретный коридор мордастого парня не было — караул несли двое парней в безрукавках, загорелые, сразу видно, что с поверхности. И безрукавки желтого цвета, не черные. У одного дробовик в руках, другой с пистолетом в кобуре. Тот, что с пистолетом, курил и задумчиво наблюдал, как дым, подхваченный ветерком из вентиляции, расходится над головой.
— Ты чего это куришь? — недовольным тоном буркнул Самоха. — Не знаешь, чтоль, правила?
Курить в пушкарской Управе запрещалось, да и вообще в Харькове курение считалось плохой привычкой — воздух отравляется, а его в подземном городе и так мало. Тем более — пушкари, которые частенько имеют дело с порохом. Бойцы карательных колонн, проводящие большую часть времени на поверхности, бравировали тем, что нарушают правило, но Самоха — большое начальство, и боец торопливо погасил самокрутку.
— Эт жеж по привычке… Я не стану боле дымить.
— Птаха где? На складе? — поинтересовался Игнаш.
— Не, уже ушел, они с Пашутой пымали каких-то оборванцев, Птаха их к себе потащил, поспрошать чтоб. Нас тут пока поставили сторожить.
— А, уже на допрос увел! — обрадовался управленец. — Это хорошо! Тогда идем к Птахе, Ржавый, в его хозяйство. У него этажом ниже кабинет оборудован.
— Погоди, я сперва на схрон погляжу, что там как.
— А, ладно, только недолго, — Самохе не терпелось взглянуть на пойманных преступников.
— Я быстро.
Дверь была заперта. Отпирая замок, Самоха пояснил:
— Вообще-то Птахе не полагается ключи от этого помещения иметь, щас отберу у него, как придем. Ну, гляди.
Внутри было темновато — ночное освещение и здесь оказалось половинным против дневного. Мажуга нырнул в знакомый проход между ящиками, обогнул штабель и едва не наступил на мертвеца. Нагнулся, перевернул. Мальчишка, совсем юный — в грязных портках и чересчур широкой для такого сопляка рубахе с закатанными рукавами. В кулаке длинный нож с истончившимся от постоянного затачивания клинком. Мажуга попробовал — острый, как бритва. Одна пуля пробила бедро, другая вошла в левую часть груди.
Пара ящиков оказалась сдвинута с места — похоже, Птаха с мордастым дали сопляку и его дружкам начать «работу», а потом навалились, когда воры занялись делом и не глядели по сторонам. Да и куда глядеть в запертой комнате? Что ж, грамотно сработано…
— Ну, насмотрелся? — спросил с порога Самоха. — Идем, нечего тут торчать зазря. Слышь, Игнаш, я чо скажу — если Птаха всех переловил, так выходит, зря я тебя сдернул с места-то.
— Ну, зря, так зря. Мне чужого не надо, ты только с Асташкой утряси, насчет трубы его, мне больше и надо.
— А, лады, — Самоха снова зевнул. — Я ждал, ты станешь обижаться, что зря звали.
— Не стану. Слушай, дыра-то в стене по-прежнему осталась открыта, не влез бы кто еще.
— Ох, верно, — управленец тут же озаботился. — Это я не подумал. Все никак не пробужусь толком. Это ты правильно говоришь. Щас кого-то пришлю, чтобы покараулили, кто имеет право здесь быть. Ну, идем, что ли, в птахино логово?
На лестнице Самоха ткнул толстым пальцем в грудь охранника — того, что курил — и приказал:
— Живенько беги наверх, скажешь, Самоха велел Харитона сюда вызвать. Пусть бегом сюда мчит. Передашь — и сразу сюда. Понял? Бегом он чтобы мчал! И ты бегом давай!
— Усе понятно!
— И, гляди, не кури здесь!
Парень, прыгая через две ступеньки, умчался. Знал, что провинился, и теперь выказывал рвение. Самоха поглядел ему вслед, потом на всякий случай состроил злобную гримасу и уставился на второго бойца. Тот, хотя и не был ни в чем уличен, потупился, без нужды вертя в руках обрез. После этого Самоха затопал вниз. Потом, уже входя в коридор следующего этажа, объяснил:
— Поганый народ эти каратели. Разболтались наверху, отвыкли от порядка. Вот двое, вишь, здесь случились, их к делу приставили, а они — курить! Таких, ежели не припугнешь, службы толковой от них не жди. Нам сюда.
Самоха толкнул дверь.
— А, заперся… Эй, Птаха, отворяй! Хвастайся добычей!
Щелкнул замок, мордастый пушкарь Пашута распахнул дверь и посторонился, впуская пришедших.
Мажуга оглядел логово дознавателя — голые крипичные стены с отдушинами вентиляционной системы, массивные деревянные стулья с высокими спинками и подлокотниками, на стене сбитый из толстых досок косой крест, столы с разложенными инструментами, лохань с водой, несколько ведер… С потолка свешивались ржавые цепи с крюками. На кресте и креслах болтались жесткие ремни. Самоха втянул воздух и ощутил едва заметный запах свежей крови. Камера пыток, что ли? Весело работает пушкарский дознаватель. Или это для виду только? Чтобы арестованный проникся правильным чувством и сам запел, не дожидаясь, пока его прижмут, как следует?
Сам Птаха стоял в глубине комнаты на четвереньках и разжигал угли в жаровне. Рядом с ним к креслу был пристегнут ремнями пленник — пацан лишь немногим старше того, что валялся на складе. Вид у воришки был жалкий, он оглядывался и поминутно сглатывал слюну. Хотя жаровня едва начала тлеть, он уже успел взмокнуть и на лбу выступили крупные капли пота. Пленник пытался пошевелить руками, но ремни туго притягивали запястья к подлокотникам.
Востряк выпрямился, потер поясницу и подмигнул пойманному воришке:
— Что, взмок? Ничо, щас еще и обделаешься. В энтой комнате, что ты знал, выжимают досуха.
— Слышь, Востряк, мелковат твой улов, — заметил Самоха.
— А другой бы в дыру не пролез, — пояснил дознаватель. — Этих вот крысят нарочно в серьезных бандах держат как раз на такой случай, чтобы в узкий лаз проникнуть. Ничего, я щас его спрошать стану, он мне живо выкажет кого пожирней.
— Никого нет пожирней, только мы и были, — буркнул пленник. Он хорохорился, но голос выдал его страх, дрогнул. — А я все едино не скажу ни про кого.
— Одного токо взял? — поинтересовался Самоха.
— Не, двоих, — Востряк кивнул в сторону.
Мажуга только теперь приметил, что в углу на цепи подвешен мешок, из которого торчат ноги в растоптанных грязных башмаках. Дознаватель подошел поближе и легонько толкнул мешок, тот закачался, изнутри послышалось приглушенное мычание.
— От так повисит, покуда я с первым потолкую, потом и это… дойдет черед.
Востряк стянул башмак, показалась нога. Судя по размеру, второй пленник был еще мельче того, что в кресле. И впрямь, невелик улов.
— Дойдет черед… — повторил, ухмыляясь, Птаха и пощекотал грязную пятку, торчащую из мешка.
Мешок стал извиваться, воришка внутри мычал, подвывал и кашлял сквозь кляп.
— Вишь, боится щекотки-то, — ласково заметил Востряк. — Повезло, значит.
— Чего ж повезло?
— Того, что спервоначалу щекотать буду. Ежели от этого не запоет, то придется чего серьезней попробовать. Ну а с энтим… — дознаватель обернулся к креслу с первым пленником, — с энтим мы сразу по-серьезному начнем. Потому как скоренько вызнать нужно, кто на нас эту погань наслал, куда покраденное унесли.
— Это хорошо, ты верно сечешь, Востряк, — кивнул Самоха, — нам поскорей вызнать надо. И покражу возвратить.
— Ничего мы не покрали! — буркнул из кресла парень. Он пытался вывернуться, чтобы взглянуть на Самоху — должно быть, считал, что толстый дядька будет добрее, чем Востряк. — Не успели! Вы ж сразу навалились!
— Ты ступай, Самоха, ступай, — предложил Птаха, — я с ними займусь маленько, а потом, как они припомнят, чего успели, а чего не успели, от тогда я тебя покличу. А то память, вишь, у молодого отшибло. Но я справный лекарь, я память возвращать умею! Для того у меня медицина имеется подходящая! А ты ступай покуда. Вон, со Ржавым рассчитаться пока что можно, без спешки чтоб. Спешка при расчетах вредная, а опосля, когда я с энтими потолкую — у тебя много дел, чую, образуется, и все срочные.
— Это да, верно, — покивал Самоха, — идем, что ли, Игнаш, в самом деле. Только ключ от схрона мне верни, Птаха. Там караул придется поставить, пока дыру не заделаем.
Ржавый, не отвечая, направился к выходу. Мордастый охранник предупредительно распахнул дверь и посторонился. Когда замок за ними защелкнулся, Самоха пошагал к лестнице, по дороге толкуя:
— Видишь, Игнаш, как обернулось? Ты не серчай, что ли, потому как зазря, выходит, я тебя позвал. Но тут как вышло-то? Эта покража для нас большой бедой могла оборотиться, тут мне промашку дать нельзя было, так что я к тебе. Ты ж… э?
Игнаш ухватил Самоху за плечо и дернул на себя, разворачивая к стене спиной.
— Ты чо, Ржавый?
Игнаш, правой рукой прижимая толстяка к стене, поднес указательный палец левой к губам — тихо, мол.
— Ты чо? — шепотом повторил Самоха.
— Стой, помалкивай и слушай, — так же тихо велел Мажуга. — Я мыслю, ждать недолго придется. Как я побегу, ты быстро за мной, только вперед не суйся, позади держись.
— А чего стряслось-то?
— Погоди…
Оба замерли. Время тянулось, из камеры сквозь запертую дверь едва доносились шорохи, тихий говор, звяканье металла.
— Тихо как, — облизнув пересохшие губы, тихонько выдохнул Самоха. — Когда Птаха работает, обычно ор стоит…
Мажуга, не отвечая, вытащил кольт и приготовился. В пыточной камере глухо стукнул пистолетный выстрел, раздался возглас:
— Э! Ты шо?..
Кто-то сдавленно ахнул хриплым голосом, потом зашуршало, на пол брякнулась мягкая туша… Мажуга бросился к двери, вскинул револьвер и четырежды выстрелил, кроша доски вокруг замка. На счастье здесь дверь стальными листами не обивали, как на складе. Ржавый ударил ногой, дверь с грохотом распахнулась. Игнаш влетел в комнату, озираясь. Самоха сунулся следом. Из-за широкой спины сыскаря ему было плохо видать, что происходит, разглядел лишь, что жирный Пашута лежит на полу, а под ним быстро растекается кровавая лужа. Востряк, согнувшись, стоял у кресла, к которому пристегнули воришку. Когда раздались выстрелы, и Мажуга выбил дверь, Востряк выпрямился, уронил короткий нож, которым резал ремни, и потянул из-за пояса пистолет. Мажуга рухнул на пол, дознаватель выстрелил. Взвыл Самоха, пуля ударила в левое предплечье. Тогда громыхнул кольт Ржавого. Метил Игнаш в правую руку Востряка, но тот прыгнул в сторону, и получил пулю сорок пятого калибра точно в сердце. Ржавый бросился к креслу и остановился — понял, что опоздал, пойманный воришка был мертв, застрелен. Вокруг пулевого отверстия на груди расплылось пятно гари. Востряк выстрелил, прижав ствол вплотную, потому и звук вышел глухой.
Самоха стонал, зажимая рану, между пальцев сочилась кровь, он обалдел от боли и от того, что не понимал смысла происходящего. В углу, дребезжа ржавыми звеньями цепи, раскачивался и мычал мешок… Мажуга тоже слегка растерялся, потом спохватился, поспешил перебинтовать раненого. В одном из многочисленных внутренних карманов тяжелой куртки нашелся и бинт, и плоская фляга со спиртом. Когда спирт попал в рану, Самоха охнул. Потом, наблюдая, как Игнаш бинтует, попросил:
— Ржавый, ты ж мне объяснишь? Я вижу, ты ждал, что такое случится. Значит, понимаешь, что тут творится? Ну, Ржавый, чего молчишь? Ну скажи мне, скажи, что хоть ты это дело понимаешь!
— Сейчас, Самоха, сейчас… — Игнаш затянул узел. — Сам никак не могу в себя прийти.
— Ты уж приходи в себя скорее, что ли? Пять золотых сразу в руки, слышишь, сыскарь? Остальное после, как разберемся. Говори, я не обману!
— Я премию просил, если живым вора возьму. Хотя… — Мажуга покосился в угол, где дребезжала цепь. — Хотя кое-что у нас пока еще осталось… немного, правда, совсем немного. Ладно, слушай. Эти мелкие, — Мажуга кивком указал мертвеца на деревянном стуле, — не брали ваше барахло, ясно?
Самоха подумал немного и ответил:
— Нет, неясно.
— Ладно, смотри, — Мажуга вытянул из кармана бечевку, — Вот размер ящика, того, что ближе к входу в схроне твоем стоял. Видишь узелок, вот такая ширина. А этот второй узелок — это ширина лаза, в который мелкие пролезли. Не утянуть по нему ящиков — там, внутри, в тесноте же застрянет, верняк!
— Ах ты ж…
— И обломков ящиков на полу не было, значит, не вынимали ваше добро, лишь вместе с упаковкой вынести могли бы.
— Чего ж ты раньше не сказал?
— А почем я мог знать, что это не ты? Подумай, Самоха, если не через дыру в стене, то, значит, кто-то из своих в дверь вынес. А кто ж мог такое учинить? Через дверь — у кого была возможность? Ты мне сам сказал: знали только пятеро.
— Так я ж как? Как я мог! — управленец стал надуваться от возмущения. — Ты шо, Ржавый, на меня подумал такое?!
— Я на всех должен думать, работа моя такая. Ты меня потому и позвал, чтоб я всех подозревал, потому что я не ваш, не цеховой.
— Ну, так если я сам тебя позвал…
— То мог думать: Игнаш постарел, Игнаш нюх потерял, его, дурня, я живо обману. Нет, Самоха, по правде я на тебя не думал, но работа ведь моя такая. И потом… Ты уже остыл?
— Ну ладно. Говори дальше.
— И потом, у вора все было заранее готово, дыра в стене, под обшивкой, и мальцы эти команды ждали — он заранее готовился, чтобы сыскаря по ложному следу пустить. Кто про новую Управу понимал, как она устроена? Особенно нижние этажи, секретные? Вы ж недавно сюда переехали, мне откуда знать, кто здесь распоряжался? Так вот, крыса у пушкарей завелась, так что я никому не верил. Ну, когда Востряк дыру нашел, он первым стал под подозрение, только он не один в деле. Кто-то еще есть, кто и установку вынести мог, и после побежал сигнал мальцам дать: дескать, лезьте нынче в ночь. Птаха-то здесь сидел в засаде. Смекаешь? Тут я снова подумал…
— Что это я?
— Ну, работа моя такая, Самоха. Чего ж теперь? Ну что, получу я свои пять гривен? За живого вора?
Мажуга пошел в угол, где, позвякивая ржавыми цепями, болтался мешок. Поднатужился и стянул груз с цепи. Разворачивая над полом, бросил Самохе:
— Я бы и Востряка взял, да он палить начал. Мне бы ничо, но тебя он подстрелил, пришлось и мне… В руку его хотел, до он сам под пулю вскочил. Что молчишь?
— Да, пять гривен, Ржавый… да… это верно, получишь нынче же.
Самоха подошел поближе, чтобы поглядеть, что появится из мешка. Игнаш слегка тряхнул — на пол шмякнулся связанный по рукам и ногам подросток с кляпом во рту.
— Видишь, какая мелкота, — Мажуга пошевелил носком сапога пленника, тот вяло ворочался. Долго висел вверх тормашками, кровь прилила к голове, и малец все еще не соображал, что с ним происходит, — Востряк бы сейчас обоих пристрелил, а нож, которым того парня зарезал, мальцу в руку вложил бы. Сказал бы: он сумел нож спрятать, при обыске не нашли, ремни порезал, охранника завалил, пришлось мне стрелять. Наврал бы, вам ничего иного не осталось, как поверить.
— Это верно, Игнаш. Если б не ты… Да, это ты ловко все развел, ну а пропажу нашу сыщешь?
— Самоха, я тебе о чем толкую? Установку не сейчас стащили, а давно. Это мальцы лишь нынче полезли в дыру, потому что сигнал им даден был. Пропажа может быть где угодно, хоть в Вертикальном Городе, хоть у небоходов, хоть в минских болотах! Забудь, некроз с ней!
Самоха засопел, потупился… погладил забинтованное предплечье и буркнул:
— Не, Мажуга, не получится забыть. Если она где в Пустоши объявится, да к призренцам слух дойдет, да доищутся они, что от нас следы тянутся…
— Призренцы! Вы, цеховые, сами это пугало создали, и сами же его теперь страшитесь!
— Призренцы нужны, ты не понимаешь, Игнаш.
— Не понимаю, — Мажуга нагнулся и стал резать веревки, которыми был связан пленник. Тот лежал лицом вниз и помалкивал.
— Если наши, цеховые, не будут бояться призренцев больше, чем друг дружку, — пояснил Самоха, — то перегрызутся. А этот страх нас вместе сталкивает, в одну толпу. А вместе мы — ого-го! Вместе — сила! Мы теперь все заедино, потому что призренцев боятся все одинаково. В том и смысл. А установку сыскать надобно, тут ты как хочешь, а сыщи!
Подросток зашевелился, сел. Приметил башмак, который стянул с его ноги Востряк, когда щекотал, медленно натянул. Потом поднял голову, увидел привязанного к стулу приятеля с кровавым пятном, расплывшимся на груди… завизжал тоненько, вскочил и с неожиданной прытью бросился к выходу, отпихнув Самоху. Мажуга перехватил беглеца за шиворот, встряхнул и отшвырнул обратно — в угол. Воришка отлетел от этого толчка, ударился лбом о крюк, покачивающийся на цепи, сел и заплакал, размазывая грязными руками слезы. Мажуга пригляделся — знакомая рожа-то! Та самая девчонка, что стянула кошель у приезжего возле лавки, где грибы слизневые… Судьба, значит.
— Что ж, Самоха, я попробую поискать следы.
— Да, Игнаш, поищи! Раз уж такое дело, что наша вина, нашего цеха, раз уж ты предателя нашел, то награда выйдет великая, только найди пропажу!
— Попробую, сказал. Идем, что ли, наверх? Мне тут как-то не по себе, дрянное это место. И дознаватель ваш был дрянь.
Мажуга взял девчонку за шиворот, поставил на ноги, и объяснил:
— Пойдешь со мной, дура, поняла? Попробуешь сбежать, тебя поймают и вон как дружка твоего, пристрелят, а то и чего похуже сделают. И учти: если б не я, тебя бы уже пришили.
— Поняла, дядька, поняла, — шмыгая носом, протянула воровка. — Не отдавай меня этим только, и я буду хорошей.
Мажуга хмыкнул: «Хорошей! Кочерга ты закопченная…» — и пошел вслед за Самохой к дверям, не выпуская из кулака воротник пленницы. Задержался только, чтобы ударить ее по руке и заставить выпустить нож, который девчонка сумела на ходу подобрать с мертвого тела.
По дороге она стала ныть:
— Дяденька, дяденька, ты меня призренцам только не отдавай! Слышь, дяденька!
Мажуга не отвечал, только иногда встряхивал пленницу, чтобы не вертелась и шагала в ногу. На лестнице стояли давешние каратели. Тот, что не курил, осторожно спросил:
— Стреляли, вроде? Али почудилось мне?
Приятель ткнул его локтем и указал взглядом свежие бинты на предплечье Самохи.
— А я чо, — нервно вертя в руках обрез, буркнул боец, — нам входить запретили. Нам велели здесь…
— Правильно велели, — буркнул управленец. — Ты передал, чтоб Харитона сыскали?
— Как приказано было, усе исполнил.
— И что?
— Так я ж враз обратно. Вроде, послали когось.
— Ладно, идем.
Мажуга с лестницы оглянулся и увидел, что каратели глядят ему вслед, потом сообразил — парней удивило, что он волочет с собой девчонку. Ее-то прежде здесь не было.
— А куда мы идем? — спросил сверху Самоха.
— К тебе, конечно, — хмыкнул Игнаш, — ты ж золото у себя в кабинете держишь, или как? Я работу исполнил, ну, первую часть работы. Вот тебе вор…
Ржавый пошевелил кулаком, в котором сжимал воротник облезлой куртки пленницы.
— Ай, дядька, ты чего тряхаешься? И я не вор! Я ж ничего стянуть не успела, значит, не вор!
— А кто у мужика кошель нынче утром увел, дура?
Когда проходили через первый этаж, Самоха попросил подождать:
— Я щас.
Он пошел к входной двери. По ночному времени она была заперта, и входа за столом сидели двое караульных. Завидев управленца, оба вскочили и замахали руками, торопливо разгоняя облачко дыма.
— Курите, мутафагово семя? — строго рявкнул Самоха, втягивая ноздрями воздух. — Научились у карателей… Дурман смолите, что ли, олухи? Ох, возьмуся за вас… За Харитоном послали?
— Курчан пошел. Да мы не…
— Ладно, ладно. Я у себя. Как вернется Курчан, пусть ко мне живо мчится.
В кабинете Самоха кивнул Мажуге на стул и, открыл шкаф, стал бренчать содержимым. Игнаш уселся, рывком заставил девчонку опуститься на пол и велел:
— Сиди и помалкивай, если пошевелишься, сразу стреляю.
— Злой ты, дядька.
Самоха захлопнул шкаф, в руках у него был кошель и бутылка. Вжимая живот, пролез на свое место за столом, открыл бутылку, сделал большой глоток, жестом предложил Мажуге, тот покачал головой — нет.
— Ну, как хочешь. Держи, вот.
Управленец стал отсчитывать золото, девчонка тут же потянулась к столу, поглядеть. Мажуга снова толкнул ее, принял монеты и упрятал во внутренний карман. Девчонка проводила золото внимательным взглядом.
— Теперь дело говори.
— А чего говорить? Ваша установка, — Мажуга покосился на воровку, та засопела и отвернулась, — ваша вещь, говорю, уже наверняка из Харькова уехала давно. Придется искать, стало быть. Расходы у меня будут.
— Возместим, Ржавый, все возместим, я ж не обману! И где это…
— Курчан твой? Сейчас явится, скажет, не застал Харитона дома.
— Чего? Ты, что ли, решил, что Харитон?..
— Так щас вот подумал: он со мной вместе из Управы ушел. Так?
— Ну. И шо?
— Ушел и дал знак этим вот. Слышишь, дура, говори лучше по-хорошему, кто вас на Управу навел?
— А я чо? Знаю про вашу Управу, чоль? Рыло сказал, нужно в один подвал залезть, ход он покажет. Вынести, чо получится, за все заплатят.
— Рыло — это которого застрелили?
— Ага-а-а… — девчонка вспомнила, что дружок мертв, и захлюпала носом.
— Ну-ка, не реви. Не реви, сказал, ну! А ему кто велел? Кто ход показывал? Молчишь? Ладно…
За дверью затопали, потом раздался стук.
— Самоха, мне сказали, ты велел…
— Входи, Курчан, — Самоха снова приложился к бутылке и пожаловался, — рану печет.
В кабинет заглянул молодой пушкарь, кудрявый ладный парень.
— Ну чо? Харитона видел?
— А как же, он одетый был, будто и не ложился вовсе. Сказал, за мной прибежит скоренько.
— Ладно, ступай.
— Постой за дверью, парень, — велел Ржавый.
Пушкарь убрался в коридор.
— Что скажешь, Игнаш?
— Вели, чтобы не выпускали Харитона с Харькова. Пусть по всем выходам ждут его. Не придет он в Управу. Вишь, одетый был, значит, ждал, чем у Востряка дело закончится. Сейчас струхнет и в бега ударится.
— Курчан! — крикнул Самоха. — Зайди, слышь!
Когда пушкарь снова заглянул в кабинет, Игнаш снова заговорил:
— Самоха, послушай. Я человек чужой, ты вели, чтобы меня слушались. Харитона еще можно нагнать, если сейчас за ним двинуть. Я к нему пойду, отряди со мной кого… Да хоть вот этого, молодого. И замарашку, дуру эту, пусть стерегут, запрут пусть где, а еще лучше связать ее.
— Дядька, не надо меня вязать, — попросила воровка. — Я ж теперь хорошая стала.
— Самоха, с этой хорошей глаз не спускать, понял? Точно понял?
Толстяк сделал еще глоток и кивнул.
— Нет, ты не понял. Она может оказаться единственным свидетелем. Если ее застрелят при попытке к бегству, я ничего не найду.
Девчонка начала что-то соображать, она глянула на Мажугу и попросила:
— Дядька, не оставляй меня здесь, а? Лучше я с тобой.
— Думаешь сбежать по дороге? Вот дура…
Воровка вцепилась в полу мажугиной крутки, потянула на себя и затарахтела:
— Дядька, забери меня с собой, они меня призренцам отдадут, не бросай!
Мажуга, склоняясь над ней, вовремя заметил, что вторая ладонь девчонки лезет под крутку — к карману, где золото — и рывком высвободил одежу. Встал, натянул кепку и спросил:
— Курчан, ты слыхал? Меня слушать, что скажу, то и делать. Идем. Оружие проверь. Харитона брать живым.
Пушкарь захлопал глазами.
— Самоха, скажи ему.
— Курчан, Харитон деньги стянул из цеховой кассы, понял? Ступай с Мажугой, вот с этим вот, и делай, чего он скажет.
Когда вышли из здания Управы, Курчан спросил:
— И чо теперя?
— Веди к Харитону.
— Разминемся с ним. Он же мне сказал, что сюда скоренько…
— Проснись, паря, он золото из Управы своровал, ты не слыхал, что ли?
Курчан засопел с недовольством и пошел по улице, Мажуга следом. Они свернули, пересекли переулок, потом еще поворот, спуск уровнем ниже… По пути Мажуга вытащил из кармашков на ремне патроны, зарядил кольт.
Наконец Курчан остановился у двери и показал:
— Здеся.
— Ну, постучи, чтоль.
Пушкарь постучал. Сперва несмело, тихонько. Потом глянул на Мажугу, тот кивнул, тогда ударил в дверь сильней, кулаком. На улице было спокойно, только тихонько подвывали где-то поблизости вентиляторы — этот равномерный шум присутствовал здесь повсюду, стал привычным. Мажуга-то его слышал, а харьковчане настолько привыкли к вечному гулу, что он стал для них незаметным. За дверью скрипнула половица, кто-то тихонько двигался. Курчан снова занес кулак, но Мажуга отпихнул его вбок, сам встал по другую сторону двери у стены и, вытянув руку, ударил рукоятью кольта. В ответ на стук изнутри ударили выстрелы — раз, два, три. В двери возникли отверстия на уровне груди. Из них выросли яркие лучи — внутри у Харитона освещение было здоровское, не ночное.
Курчан, пригнувшись, отпрянул и тоже потянул из кобуры пистолет — до него лишь сейчас стало доходить, насколько крутой оборот принимает дело. Позади двери торопливо простучали подошвы — Харитон убегал. Мажуга вышел из-за стены, встал перед входом и снова, как в Управе, четырежды выстрелил из кольта, метя в дверное полотно вокруг замка. Пули сорок пятого калибра раскололи доски, Игнаш ударил ногой, не вышло, дверь держалась. Подскочил Курчан, вдвоем они разрядили оружие в дверь, так, что вокруг замочной пластины образовалась неровная цепочка из отверстий и сколов. Вокруг хлопали ставни, на полутемную улицу упали световые пятна из окошек верхних этажей.
— Кто здесь палит? — орали над головой.
— Нападение! Призренцев позовите!
— Эй, кто озорует?!
— Зовите стражу!
— Призренцев!
— Грабеж!
Харитон жил в богатом квартале, народ здесь обитал не слишком рисковый, за призренцами соседи бежать не торопились, ни одна дверь не шевельнулась. Но Мажуга отлично понимал, что кого-нибудь, конечно, вот-вот пошлют за стражей, только выберутся через другую улицу. Они с Курчаном переглянулись, отступил на шаг, и дружно вломились плечами в поврежденную дверь. С оглушительным хрустом расколотые доски развалились, взвизгнули петли, оба влетели внутрь, в ярко освещенный коридор. Мажуга огляделся, попутно заряжая кольт.
— На лестницу! — возбужденно крикнул Курчан. — Я слыхал, он наверх побег!
— Пистолет свой сперва заряди, малый.
Мажуга был спокоен, его погоня не распалила, враз возвратились прежний опыт и навыки сыскарской работы. Он, оттерев пушкаря плечом, первым взбежал по лестнице. Следующий этаж также был ярко освещен, из коридора от лестницы уводил короткий коридор, в нем три двери. Игнаш, не раздумывая, выбрал ту, которая была приоткрыта. Пригнувшись, нырнул в проем, ожидая выстрелов, но комната была пуста. Покрытые пылью короба вдоль стен, шкаф с наполовину оторванной дверцей, какая-то рухлядь свалена по углам… И деревянная лестница наверх, укрепленная на крюках под потолком. Лестница упиралась в люк. Мажуга вскинул кольт, держа его обеими руками, кивнул Курчану. Тот сунул оружие в кобуру и вскарабкался к люку. Подергал.
— Заперто.
Мажуга опустил револьвер и полез во внутренний карман.
— Держи! Умеешь обращаться, пушкарь?
Курчан поймал плоскую жестянку с торчащим фитилем. Повертел, понюхал.
— Я-то умею, токо не полагается здесь использовать такие штуки. А ну, призренцы спросят? Кто отвечать будет?
Мажуга поморщился — никак не мог привыкнуть к всеобщему страху перед призренцами.
— Самоха ответит. Не боись.
Курчан стал прилаживать жестянку под люком, там, где сверху находился засов.
— Под петли, под петли суй! — велел снизу Игнаш. — Теперь запаливай — и ходу!
Пушкарь чиркнул колесиком зажигалки и опрометью скатился вниз, Они с Мажугой вылетели обратно в коридор, отскочили в стороны из проема… наверху громыхнуло, посыпались обломки. Сыскарь заглянул внутрь — вместо люка в потолке зияло неровное отверстие, в нем вился густой дым, но в комнату не поступал, поток воздуха изнутри раздувал черные клубы и уносил вверх и в стороны. Теперь Мажуга поспешил к лестнице первым, вскарабкался, нырнул в дым и закашлялся. Глаза защипало от едкой гари.
Он стоял на поверхности, все было затянуто чадом. Вокруг тянулись развалины древних зданий, а над головой ползли тяжелые мутные тучи, сквозь которые едва сочился серый утренний свет. Уже близился восход, но солнечные лучи не могли пробиться сквозь дымную пелену, накрывшую Харьков. Мажуга огляделся, закрываясь рукавом. Рядом выпрямился Курчан — и тоже закашлялся.
Вдалеке почудилось движение, Мажуга взбежал на груду щебня — так и есть! Сгорбленная фигурка мелькнула среди руин — беглец перебирался через завал, остатки древней стены.
— Он в маске! — прохрипел Курчан между приступами кашля. — Маска газовая…
— За ним!
Кашляя и утирая выступающие слезы, они побежали следом за Харитоном. Несмотря на маску, тот передвигался медленней, чем преследователи, расстояние сокращалось. Налетел вялый порыв ветра, сдул дым, и Мажуга разглядел, как Харитон карабкается на груду битого кирпича, прижимая к боку мешок — с виду, тяжелый. Из-за ноши беглеца как будто перекосило, он едва ковылял. Вот оглянулся, вскинул руку. Преследователи присели. Хлопнул выстрел, Харитон снова поспешил прочь, придерживая мешок. Хрипя и задыхаясь в дыму, Игнаш с Курчаном карабкались на обломки, огибали почерневшие остовы старинных стен, потом в пелене чада вырос тяжелый силуэт толстенной трубы. Харитон пропал из виду.
Здесь под ногами был какой-то цех, внизу что-то мерно грохотало, и почва слегка вздрагивала в такт этому шуму. Труба дымила, под ней лежала черная тень. Курчан, вырвавшийся вперед, остановился, заслоняясь рукавом и отхаркиваясь. Он оглядывался и не видел беглеца. Потом махнул рукой Мажуге и побежал влево от трубы. Игнаш свернул вправо. Здесь почти не было обломков, когда трубу выводили на поверхность, убрали, чтоб не мешало. Мажуга побежал… Мелькнул догадка: при такой скорости он должен был уже нагнать Харитона или хотя бы заметить. Раз его здесь не видать, значит, свернул в другую сторону. И тут же затрещали выстрелы. Мажуга обогнул округлый корпус трубы и остановился. На черной земле лежал Харитон, пули пробили грудь в двух местах. Запаленно хрипя, подошел Курчан… опустил пистолет. По его лицу, уже успевшему покрыться копотью, стекала тонкая струйка крови — чуток зацепило скулу. Рука Харитона покоилась на округлом кожаном мешке, туго стянутом у горловины ремнем.
— Дурень, — коротко сказал Мажуга. Потом добавил, чтобы молодой уяснил, — он живым нужен был, важный секрет за ним числился…
Он нагнулся, поднял пистолет покойного. Велел:
— Мешок подбери, Самохе сдашь, золото там, так мыслю. Ваше золото, пушкарского цеха.
Позади Курчан зашуршал, переворачивая мертвеца, потом заскрипел битый кирпич под сапогами, Мажуга размашисто шагал, не оглядываясь — спешил убраться вниз, туда, где воздух пригоден для дыхания. Молодой пушкарь пристроился рядом, теперь он, кренясь вбок, волок тяжелую ношу. Они отыскали развороченный взрывом люк, первым спустился Мажуга, принял мешок. В самом деле, тяжеленький! Потом они с Курчаном побрели к выходу.
За выбитой дверью, на улице, уже собралась толпа. Близко соседи не подходили, мялись вдоль стен в полумраке — город еще не перешел на дневное освещение. Перед дверью стояли три неподвижных фигуры в плащах с остроконечными капюшонами — призренцы. Все трое одновременно развернулись навстречу Мажуге, стволы пистолетов уставились ему в грудь. Мажуга посторонился, пропуская Курчана, бросил ему:
— Валяй, объясни этим, что дело внутрицеховое, пушкарское.
Курчан растерялся, и Мажуге очень захотелось отвесить парню подзатыльник, чтобы держался наглей. Сыскарь никак не мог уразуметь, откуда такой страх перед призренцами у местных. Цех Призрения всего-то несколько сезонов, как создан, а уже успел всех застращать. Что же творилось в Харькове после того, как Ржавый перебрался на ферму?
— Это… ну да, цеховое, ага, — промямлил Курчан.
Призренцы не шелохнулись и стволов не опустили. Мажуга тяжело вздохнул, откашлялся, выгоняя из легких гарь с поверхности. Придется ему самому объясняться, значит…
— В пушкарском цеху покража, — заговорил Игнаш, и глухие капюшоны чуть качнулись в его сторону, а Курчан вздохнул с облегчением, — Вон у него мешок, там украденное. Сейчас в Управу снесем. Вора застрелили.
— Живым нужно было, для дознания, — строго заметил призренец.
— Вор отстреливался, пушкаря зацепил, вот его оружие, — Мажуга медленно, чтобы не напрягались призренцы, вытянул пистолет Харитона. — Из этого же ствола, думаю, еще кое-кого пришить успел. Очень опасный был, пришлось стрелять. Самоха, управленец цеховой, может все объяснить. К нему как раз и пойдем с докладом.
Помолчали. Толпа у стен тоже притихла, соседи ловили каждое слово. Наконец призренец решил:
— Я с вами в Управу. Если в городе еще убийства были, мы проверять станем. Идите вперед. Сорок Седьмой, дуй за подмогой, — это он уже приказывал одному из подчиненных, — пусть сюда пришлют караул, да еще двоих к пушкарской управе, мне в помощь. И мертвеца пусть сюда волокут с поверхности.
Сорок Седьмой, качнув капюшоном, умчался. Старший призренец обвел взглядом толпу харьковчан — те, показалось Мажуге, в этот миг даже дышать перестали. Потом капюшон кивнул, и Мажуга с Курчаном зашагали к Управе, пушкарь то и дело поправлял мешок с добычей, там внутри что-то глухо позвякивало. Призренец пристроился следом. Оглянувшись, Игнаш отметил, что пистолета тот не спрятал, держал наготове. От того, что следом идет вот такой человек с номером вместо имени, Игнашу стало немного не по себе, но виду он, понятное дело, не подавал, шагал рядом с пушкарем.
Аккурат, когда подошли к Управе, над головой звонко щелкнуло, включилось дневное освещение. Веселенькая ночка получилась… В коридорах было людно, цеховые как раз сходились на службу. На призренца все косились, при его приближении гомон стихал.
Поднялись на второй этаж. Самоха встал навстречу и пошатнулся. Бутылка перед ним была наполовину пуста, он пил, покуда Мажуга с Курчаном ловили Харитона.
Молодой вывалил добычу на стол. Призренец подошел поближе и молча наблюдал, как Самоха подрагивающими руками расстегивает ремни, стягивающие мешок. Там был пистолет и патроны, завернутые в отрез брезента, кое-какая мелочевка да еще один кожаный мешок, поменьше. Самоха развязал тесемки, встряхнул над столом, оттуда хлынул весело блестящий поток монет. Гривны Киева да московское серебро. Курчан громко сглотнул.
— Соплячка-то моя где? — спросил Мажуга.
— В шкафу запер, в том, что в углу, — кивнул управленец. — Вот ключ, получай, а то уже надоела, ноет и ноет. Вот токо щас угомонилась.
Пока пушкари с призренцем осматривали содержимое мешка, Игнаш пошел в угол, отпер шкаф. Там среди пустых бутылок сидела притихшая воровка. Едва дверца распахнулась, она проворно сунулась наружу, но, едва разглядев в комнате остроконечный капюшон призренца, так же шустро спряталась обратно.
— Вылазь давай, — велел Игнаш.
Девчонка покорно выбралась из темного угла. Призренец окинул ее оценивающим взглядом, спросил:
— Сирота? Беспризорная?
Девчонка тут же спряталась за Ржавого и вцепилась в его куртку, теперь она уже не пыталась в карман влезть, Мажуга видел: испугалась по-настоящему.
— Нет, — ответил спокойно, — она со мной. Моя, стало быть.
Тощая, как обглоданная косточка, чернявая бродяжка вовсе не походила на кряжистого, широкого в кости рыжего Мажугу, но призренец не стал спорить и обернулся к Самохе. Тот был начальством, в присутствии начальства остальные казались призренцу не заслуживающими внимания.
— Мне сказали, покража у вас в цеху была?
Самоха поглядел через плечо призренца на Ржавого, тот кивнул.
— Точно, украли вот это вот, — управленец указал мешок Харитона. — Я своих послал поймать вора. Поймали? А, Курчан?
— Так застрелил я его. Он тоже палил, меня подранил, — оправдываясь, молодой потрогал свежую царапину на скуле.
— Живым надо было брать! — Самоха попытался изобразить недовольство, но на самом деле в его голосе так и сквозило облегчение, очень уж ему было невыгодно, чтоб призренцы допрашивали Харитона. А с мертвого спросу нет. — Ну, хорошо, что монеты возвернули. Щас я перечту, опись сделаю.
— Этот сказал, — призренец ткнул пальцем за спину, туда, где стояли Мажуга с девчонкой, — ваш вор еще убил кого-то.
Мажуга перехватил взгляд Самохи и снова кивнул.
— Вот у него и спрашивай, раз он сказал, — Самоха тяжело опустился на стул. Все-таки он был пьян, хоть и старался держаться. — Ржавый, кого убили-то?
Самохе не хотелось, чтобы призренцы пронюхали про смерть Востряка, он поначалу решил, что Игнаш говорил об этом.
Мажуга подошел к столу, воровку он волочил за собой, она упиралась, очень не хотелось ей приближаться к призренцу.
— Насчет убийства проверить нужно. Я сейчас как раз отправляюсь.
— Я с тобой, — решил призренец.
— Курчан, ступай с ними, — приказал Самоха, — потом мне обскажешь, шо там да как.
Призренец сказал, что встретит своих у входа, и вышел. Тут толстяк, снова ощутив себя хозяином положения, перевел дух и зашипел:
— Игнаш, ты чего творишь? Какое убийство? Зачем ты?
— Самоха, не дури. Я призренцев отсюда уведу, для того и сказал. То ли было убийство, то ли нет, это моя забота, что я им показывать стану. Ты же за время, пока мы в отлучке, Птаху вынеси, сопляков мертвых… — в этом месте девчонка всхлипнула, — в общем, бросай пить и займись делом. Прибери тут все, порядок наведи. Ну, разумеешь?
— А, это да, это ты хорошо придумал, Игнаш… Ладно, ступайте, ступайте, уберите призренцев из Управы… Ох-х-х… Завертелись дела, завертелись…
Когда вышли в коридор, девчонка тут же принялась канючить:
— Дядька, слышишь, что ли? Ты меня призренцам не отдавай, так и говори, что с тобой, слышишь? Не, я правда говорю, не отдавай.
Мажуга, не отвечая, снова ухватил ее за воротник.
— Ну что ж ты все цапаешься, ты слышишь, чего прошу?
— Заткнись, — отрезал Игнаш. Потом, когда Курчан прошел вперед и уже не мог их слышать, понизив голос, добавил. — Перезренцам тебя пушкари не отдадут, сами пристрелить захотят, так для них вернее будет. Ежели от меня сбежишь, они отыщут и прикончат. Поняла?
— Да поняла я, дядька. Куда ты волочешь-то меня, хоть скажи.
— Раз поняла, то заткнись и от меня ни на шаг. Сейчас пойдем к лавке, где тетка ваша грибами торгует, ее, мыслю, на месте не окажется.
— Какая такая наша тетка? — потом, подумав, девчонка добавила, — а почему ее на месте не окажется?
Тут они вслед за Курчаном вышли из Управы, и Мажуга подтащил девчонку к троим призренцам, которые уже ждали снаружи. Воровка упиралась и норовила укрыться за мажугиной спиной.
— Где убиенный? — спросил один из призренцев.
Все они выглядели одинаковыми под капюшонами, Мажуга решил, что спрашивает тот, который сопровождал их в Управу, но уверенности не было. Он только заметил, что двое других пристально разглядывают его спутницу, значит, впервые видят, а у них на бродяжек беспризорных глаз наметан.
— Сперва хочу еще раз на мертвого пушкаря глянуть, — сказал Игнаш, — можно это? Потом еще в одно место заглянем, я потом все объясню.
Капюшоны переглянулись, первый кивнул и развернулся. Он оказался во главе шествия, следом шли пушкарь и Мажуга с воровкой, двое призренцев замыкали шествие. Под их взглядами Мажуге было неспокойно, но виду он не подавал. Народ, едва завидев темные плащи, расступался, и, хотя на улицах было людно, шли они без задержки.
Когда они подошли к дому Харитона, там от призренческих плащей уже было черным-черно. Тут же ошивались и несколько пушкарей, эти держались особняком. В доме шел обыск, участвовали и цеховые, и призренцы. Мертвеца доставили с поверхности и как раз выносили из дверей. Мажуга, который так и не выпускал из горсти воротник пленницы, прошел к носилкам, чтобы девчонка увидела покойника. Ему показалось, что Харитона она узнала, и этот факт доставил Ржавому удовлетворение — значит, он не ошибся. Поглядев на мертвеца, он повел спутников к лотку, возле которого его подопечная вчера стянула кошель у приезжего. Тетки на месте не было, и Мажуга, не задерживаясь, пошел к лавке седоусого, где ему понравились инструменты, и попросил призренцев с Курчаном погодить снаружи. Объяснил:
— Кой-чего у продавца спрошу. Вас он испугается, так вы не стойте, пройдите чуток по улице.
Седоусый уже открыл торговлю, выволок на улицу прилавок и начал раскладывать образцы товара. Проходящих мимо лавки призренцев он проводил настороженным взглядом, а Мажуге улыбнулся:
— А, пришел! Я хорошего покупателя завсегда узнаю, ежели сказал, что придет, то без обману… Что подать, что показать?
Воровку он, похоже, признал, но тут у Мажуги уверенности не было, старик своего знакомства никак не проявил.
— Тетка, что грибами через улицу торгует, нынче не появлялась? И свора ее, мальцы, что рядом крутились?
Старик перестал улыбаться. Бросив быстрый взгляд на девчонку, он, старательно изображая равнодушие, ответил:
— Вроде не видал ее нынче. Так что, подать чегось прикажешь? Какого товару надобно?
Теперь он смотрел, как Мажуга тискает в кулаке воротник девчонки и уже мысленно связывал их приход с призренцами, которые топтались поблизости от его лавки.
— Значит, так, — Мажуга оглядел полки. Вообще-то, он еще вчера наметил, что ему нужно на ферму, но сегодня решил купить еще кое-что. — Вон те лопаты, все. Сколько их там, семь штук? Все возьму, вижу, добрый товар. Вот это, и вон то покажи. Топоры… Топоры сейчас гляну поближе. Пилы мне еще нужны, гвоздей тысячи две… Ну и прочий инструмент тоже осмотрю, видимо возьму. Ты парковщика Агира знаешь? Я так и думал. Сможешь мой товар к нему снести? Я пару монет накину за доставку. Скажешь, Ржавого барахло, он мой сендер покажет, куда сгрузить.
Торговец снова просветлел лицом — клиент, похоже, выгодный!
— Доставим в лучшем виде! Ни гроша не возьму за доставку, если купишь все, что сказал. Хорошему покупателю — хорошую цену, у нас только так!
— Лады. А пока что дай-ка мне вот эту цепочку. И замки, нет, не те, поменьше. Покажи, какие полегче и понадежней. Это сразу возьму.
Мажуга проверил цепь, пропустив между пальцев несколько десятков звеньев, и остался доволен осмотром. Присел, захлестнул цепь вокруг лодыжки воровки, защелкнул замок, потом проделал то же само с другой ногой.
— Зачем, дядька? — упавшим голосом спросила девчонка.
Она попробовала пройтись — шаг получался коротким, между замками осталось пол-локтя цепи.
— Чтобы мне руки освободить, дура. Твой грязный ворот тискать — это не очень большое счастье.
— Что ж ты меня все дурой-то бранишь, у меня и имя есть.
— Имя? — Мажуга поднялся, пропустил свободный конец цепи через кольцо, вмурованное в стену, и завязал узел. Потом обернулся, поймал укоризненный взгляд старика, и почувствовал себя совсем паршиво. — Что ж за имя у тебя, красавица?
— Йоля…
— Дура ты, Йоля.
Девчонка всхлипнула и быстро утерла слезу. Седоусый тяжело вздохнул, всем своим видом демонстрируя, как ему не в радость глядеть на мучения несчастной Йоли.
— Не смотри так, папаша, — попросил Игнаш. — Не надо. Лучше объясни этой кочерге: попала она в такой переплет, что неведомо, доживет ли до вечера. Призренцы на нее глаз положили, а пушкари не хотят, чтобы призренцы ее спрашивали о том, где она ночь провела, да почему. Так что если от меня сбежит…
Йоля украдкой сунулась к узлу на цепи, Мажуга коротко треснул ее по пальцам и продолжил:
— Если от меня сбежит, пушкари ее отыщут и втихую где-то зароют. При мне быть — ей последняя надежда. А ты, кочерга закопченная, не трожь цепь, в ней сейчас твое спасение, поняла, что ли?..
Хотел добавить «дура», но увидел, что Йоля сейчас опять заревет, и передумал. Этой замарашке нынче и впрямь уже достаточно бед перепало.
— Ну вот, — Мажуга потер ладони. Теперь, когда отпала необходимость держать глупую девчонку, обе руки свободны. — Поглядим, стало быть, твой товар. Топоры показывай, гвозди…
Сговорившись с седоусым торговцем, Игнаш отцепил цепь от кольца и замкнул на своем ремне. Когда они с Йолей вышли из лавки, четверка, явившаяся с ними от Управы, развернулась навстречу. Мажуга понял, что глядят не на него, а на новенькую блестящую цепочку, и, чтобы отвлечь внимание от воровки, бодро объявил:
— Кое-что разузнал!
Капюшоны развернулись в его сторону, глаза в круглых прорезях холодно поблескивали.
— Вон прилавок, там тетка обычно грибы продавала. Нынче утром не явилась, мыслю так: она случайным свидетелем покражи оказалась, и вор ее того, прикончил.
Цепь брякнула, и, пока девчонка не сказала чего лишнего, Мажуга велел:
— Йоля, ты же знаешь, где эта тетка живет? Веди нас к ней.
— Зачем цепь? — вдруг спросил призренец.
— А дура она, вот и приходится с ней так, чтобы не потерялась в большом городе, — спокойно пояснил Мажуга. — Йоля, деточка, не стой, веди нас.
Перед призренцами все расступались — и на торговой улице, и после, когда Йоля привела их в нищий квартал двумя уровнями ниже. Здесь и света было поменьше, и воздух спертый — в таких местах вентиляция едва работала. В грязи копошились оборванцы, к тусклым лампам поднимался вонючий дым дурман-травы. Стоило появиться стражам порядка в островерхих капюшонах, улица пустела, даже обкурившиеся нищие в лохмотьях — и те старались уползти в тень и забиться в щели, укрыться. Призренцы на ходу приглядывались и принюхивались, капюшоны так и ходили вправо-влево.
Йоля провела по темным переулкам, наконец указала дыру в стене, перекрытую хлипкой конструкцией из гнилых досок, которую дверью-то назвать стыдно:
— Здеся вот.
Мажуга отступил в сторону — дескать, делайте, чего хотите. Старший призренец толкнул дверь, осторожно заглянул. Обернулся и кивком позвал своих. Мажуга сунулся следом, встал на пороге. Внутри было темно, призренцы достали фонарики, в узеньких лучах света показалось нутро убогой дыры, которая служила жильем своре малолетних воришек. Посреди комнаты лежало грузное тело, торговка грибами, застрелена в упор. Поодаль еще два мертвых, помельче, сотоварищи Йоли, конечно.
— Проверьте пули, — посоветовал Мажуга, — я думаю, они из того пистолета, что был у пушкаря убиенного, ну, того, что утром мы ловили.
— Проверим, — глухо ответили из темноты.
— Ну так мы пойдем, что ли? — снова позвал Мажуга. — Теперь вам тут разбираться, а если какие вопросы — цех пушкарей ответит. Самоха из управления цехового. Так, что ли?
Призренцы не отзывались, они шарили по углам, переворачивали корзины со слизневиками, искали улики.
— Идем, Курчан, — позвал Игнаш, — нам здесь делать нечего.
— Дядька, снял бы цепь хоть с одной ноги, — попросила Йоля, — шагать тяжело.
— Сниму, — пообещал Мажуга, — после. А сейчас выведи нас отсюда, я этих мест не узнаю, изменился город. А ты, Курчан, шагай следом, да карманы береги. Здесь народ вороватый проживает.
Когда пушкарь немного отстал, он склонился к девчонке и тихо сказал:
— Дошло до тебя, что в Харькове тебе не жить? Твоей банды больше нет, сама видела. Держись меня и поживешь еще.
— Ладно, дядька, я уже совсем хорошая, ты меня только призренцам не отдавай.
— Не отдам. Теперь слушай, мертвеца ты узнала, верно? На носилках, тот? Он с вашей старухой сговаривался, так?
— Ну.
— Он и убил здесь всех. А его приятель твоего дружка застрелил в Управе. Если не дура, как ты говоришь, то смекай — всей вашей банде смерть готовилась. В Харькове тебе не выжить, а я увезу. Только помоги мне, расскажи все, что о покраже знаешь, какая у пушкарей готовилась.
— А я почем знала, что у пушкарей! Этот, на носилках который лежал, он подрядил, сказал: на склад влезете, берите пару ящиков любых, хотя бы те, что ближе к дырке. За кажный ящик, сказал, три серебряка плачу. Он и лаз показал, и объяснил, куда ползти, какие повороты, какое там что. В лазе страшно было, крысы вот такие здоровущие, так и шмыгали взад-вперед, никого не боялись! Вот такие, мутафаги прям, а не крысы! Жирные — во! У нас бы их сожрали мигом, а там они никого не боялись! Значит, ход давно закрытый стоит, и никак в него не влезть ниоткуда… ой!
Йоля увлеклась рассказом о жирных крысах и забыла про оковы, цепь зацепилась, дернула за ногу, и девчонка едва не полетела носом в пыль. Игнаш подхватил ее под локоть, поставил на ноги. Не выпуская рукав Ржавого, она зашептала в ухо:
— Слушай, дядька, я вспомнила! Этот мертвяк, вор пушкарский, я о нем кой-чего знаю! Давно! Ой…
— Что?
Йоля выпустила руку Мажуги и поглядела на него исподлобья.
— Отпустишь, если что важное скажу?
— Все-таки дура.
— Да что ж ты меня обзываешь, дядька? Умная я! И имя у меня…
— А ты меня дядькой чего зовешь? У меня тоже имя есть.
— Ладно, дядька Мажуга, могу и по имени.
— Это прозвище, а имя — Игнаш.
— Врешь ты, прозвище твое Ржавый, это я скумекала ужо, пока в шкафе сидела и все слышала, что тот пропойца жирный своей бутылке рассказывал. Не дура я, понял?
— А если не дура, то могла б сообразить: если я тебя отпущу, пропадешь.
— Да ты отпусти — пропаду, так пропаду. Тебе что за печаль? С чего ты обо мне переживаешь?
— С того что жизнь нас связала, Йоля, — и Мажуга для убедительности подергал цепь. — Видишь, как крепко связала? Если скажешь свой секрет, и он окажется стоящим, то, когда выедем из города, сниму цепь.
— Не брешешь?
— С одной ноги.
— Всего-то? Тогда, может, и не брешешь… Ладно, слухай… Да не беги ты так! Я ж не поспеваю!
Они уже вышли из нищего квартала, здесь Мажуга знал дорогу и пошел скорее, Йоля семенила за ним, дребезжа цепью. Пришлось сдержать шаг. Девчонка зашептала быстро-быстро:
— Так вот, слухай. Влезли мы как-то в одну хату. Ох, богатая хата какая! Я сперва страх, как обрадовалась, мы втроем были, Рыло, я и Жучик малой. А потом глядим — оружие на каждом шагу, а в соседней комнате за дверью — спор, крик, орет кто-то. Потом слышим: а то охрана вора поймала. Не из наших, а так, хмыря какого-то. Дом же богатый, каждому хочется поживиться. И бьют его, значит, до смерти. Это нам подфартило, пока бьют, нас не приметили, как мы влезли. Ну, думаем: ой нет, не будет нам здесь ничего доброго, схватили, что под руку попало — и ходу.
— Ну. А к чему здесь Харитон? То есть пушкарь этот, дохляк, которого ты на носилках видела?
— А он же не впервой нас нанимает. Иногда чего требуется по тайному делу, так он к нам. Ну, понятное дело, я с ним не толковала ни разу, чего ему на меня глядеть? Рыло с ним сговаривался, или тетка Самара.
— Самара — это грибница, торговка? Ловко вы с ней придумали, будто ее саму грабят, а потом ты кошелек тянешь, пока человек радуется, что вора едва не изловил.
— Это я же и придумала! — с гордостью объявила Йоля. — Я умная. Так вот, как-то прикинула, с кем этот пушкарь еще дела крутит? Он ушлый, я и решила, пригляжу за ним маленько, может, и мне чего обломится в тех местах, где он бывает? Пошла за ним — а он, хлоп, в тот самый дом заваливает, где вора били! Ну, уж туда лазить я побоялась, однако у отдушки воздушной маленько подслушала.
— Дура.
— Я тогда точно дура была, не стоило соваться. Но живой ушла, как видишь.
— Дело говори, скоро до Управы дойдем, там толком не дадут словом перемолвиться.
— Я и говорю, подслушала у отдушки. Вентилятор шумел, услыхать было почти невозможно, да и не видать ничего, но токо этот пушкарь с хозяином сговаривался про «ракетну остановку», и баба при том была, здоровенная такая и красивая. Я в дырочку углядела. Ростом больше тебя на голову или на целых две, она сидела, и то здоровенной казалась. А если бы встала…
— Ладно, ладно. Что за «ракетна остановка»?
— А то, что пузан этот, который тебя нанял, пушкарь главный, он тоже про нее талдычил, пока водкой наливался. А я в шкафе все слышала. И в той хате богатой, где вора до смерти забили, тоже про ракетну…
— Как хозяина хаты кликали?
— Да Графом. А баба его Сержем назвала, о как. Серж! Смехота, да?
Мажуга нахмурился — насчет Графа он знал. Оружейник и торговец, долго жил в Харькове, выманил у цеховых немало золота, а после сбежал, так и не исполнив работы. Пушкари посылали в погоню охотников за головами, но беглеца возвратить не смогли. Значит, не только из-за золота харьковчане его преследовали. А еще — теперь он понял, что неспроста попалась ему на глаза эта замарашка в день приезда в Харьков. И впрямь, его с Йолей связывает что-то попрочней стальной цепи.
— Посмеешься, если живой от пушкарей уйдешь. Хороший секрет, как обещал, цепь сниму с ноги. Теперь помолчи и живей поршнями двигай.
Мажуга заметил, что Курчан прислушивается, и на этот раз нарочно прибавил шагу, так что Йоля, обиженно засопев, припустила за ним изо всех сил. На разговоры ей теперь дыхания не хватало.

Если в Управе из-за ночных событий и возникла поначалу суматоха, теперь уже все стихло. Перед входом — скучающие часовые, внутри — снующие с деловым видом пушкари. Курчан задержался перекинуться парой слов с охранниками, те глядели равнодушно — явно не знали о смерти Востряка и прочем. Навстречу входящим Мажуге с Йолей попались трое пожилых мастеров, один держал в руках развернутый лист, исчерченный толстыми и тонкими линиями, двое других, пристроившись справа и слева, тыкали пальцами в картинку и возбужденно спорили:
— Вот этак вот разверни! Сразу прочность возрастает!
— А как изготовить? Изготовить как, я тебя спрашиваю? Это ж собрать невозможно, как ты эту втулку запрессуешь, если снаружи ребра будут торчать?
— А ребра позже приварить!
— Так напряг в металле возникнет! От сварки завсегда напряг! Сперва варить нужно, а после сверлить и втулку сажать!
Троим в коридоре было тесно, и входящие посторонились, чтобы дать дорогу, прижались к стене. Мастера, препираясь, прошли мимо. Мажуга проводил их взглядом, потом ухватил Йолю за руку, выкрутил и заставил выпустить тоненький надфиль, который девчонка вытянула из кармана пушкаря. Тут к ним присоединился Курчан.
— Самоху на совет позвали, управление нынче с утра собралось. Нам велено прямо в его кабинет, ждать и ничего там руками не трогать, — пушкарь показал ключ.
Игнаш погрозил Йоле отнятым надфилем, та скорчила невинное лицо. Потом широко зевнула — ночка выдалась суматошная, и девчонка держалась, пока была нужда бежать и спешить, теперь, когда суета миновала, навалилась усталость. Они побрели на второй этаж. Курчан отпер дверь и сразу прошел к столу, сел на место управлеца, положил руки на стол. На лице Курчана возникла довольная усмешка — Мажуга догадался, что парню давно хотелось посидеть на этом стуле. Сам Игнаш расположился напротив — там, где сидел во время разговора с управленцем, уселся и подтянул за цепь девчонку. Йоля опустилась на пол, подобрала ноги и стала украдкой выковыривать изогнутый гвоздь, застрявший между досками.
Самоха появился неожиданно быстро. Игнаш ждал, что заседание у главных пушкарей затянется. Толстяк ногой распахнул дверь, обвел кабинет сердитым взглядом. Курчан живенько вскочил.
— И ничего не пьяный! — буркнул Самоха, шагая к своему стулу.
Брякнулся на место, навалился грудью на стол и тяжело вздохнул. Глаза его были уставшие, в красных прожилках. Потом толстяк заговорил:
— Пьяный, говорят, когда дело делать надо! А я разве не делаю? А ж и делаю… ну а выпил — так чтоб нагрузку снять, это ж лекарствие. Ну, ладно, говорите, что у вас? Как с призренцами обернулось-то?
— Мыслю, призренцы от вас отстанут, если правильно им все объяснить, — проговорил Мажуга, наблюдая за Йолей, та уже подцепила гвоздь и теперь выдирала его из пола.
— Он призренцев в дом с мертвяками отвел, сказал, что Харитон их перебил. Нищие какие-то с нижнего уровня, — стал объяснять Курчан. Видимо, хотел показать начальству, что и он не зря ходил. — Сказал, Харитон покрал золото цеховое, а энти были случайные свидетели, вот он их и шлепнул. Складно вышло!
— Ты, Самоха, продумай, что призренцам врать будешь, — добавил Мажуга. — Какое золото, почему оно этак вышло, каким боком туда торговка слизневиками свидетелем оказалась. Если хорошую сказку сочинишь, у Цеха Призрения к вам ненужных вопросов не будет. Кража из кассы да убийство, вот и весь сказ, а больше ничего и не было.
— Это ладно, — согласился Самоха, — это все можно спроворить. Я придумаю, как призренцам глаза отвести. Если, конечно, никто не станет лишнего по городу трепать. Нам опасных свидетелей на надо.
Мажуга проследил взгляд Самохи — тот уставился на Йолю. Сама-то девчонка пока не сообразила, что речь о ней. Гвоздь она вытащила и попыталась сунуть в замок на ноге, гвоздь не лез, был слишком толстым. Мажуга нагнулся, вырвал гвоздь, зашвырнул в угол и поднял глаза на Самоху.
— Свидетелей не будет. Девчонку я из Харькова увезу, так что до нее призренцы не доберутся. Это железно, ты мое слово знаешь.
— Хорошо, — с некоторой неохотой согласился Самоха. — Ладно, с призренцами, значит, порядок. А вот покража наша… Пропажа, то есть. Мне сейчас на совете старшины такого нагородили, что на голову не натянешь! Да еще, говорят, пьяный я…
— Самоха, — вставил Курчан, — так первое же дело, что призренцев отвадили. Паршиво, что про покражу вызнать не удалось…
Молодой пушкарь, похоже, осознал, что теперь ему известно не по чину много, и второй, после воровки, нежелательный свидетель — это он. Вот и старался показать свою полезность и правильное понимание ситуации.
— Да знаю я, кто вашу установку увел, — буркнул Мажуга. — Золото, что у Харитона при себе оказалось, когда он в бега ударился — это и есть плата за пособничество. Харитон все втихаря вынес из Управы, да не лазом, а прямо в двери, на него никто ж не подумал бы, так? Ну, Востряк, конечно, соучастник, помогал выносить. Он парень крепкий… был. Харитон в одиночку ящики не уволок бы, потому что мозгляк. Мыслю так, что больше в деле никого не было, потому что тут чем меньше людей знают — тем надежней. Так что, считай, крыс ты в своей Управе вывел, Самоха. Так можешь совету и доложить — дескать, крыс вывел, все чисто.
Самоха слушал, разинув рот. Курчан тоже поразился:
— Как же вызнал ты? Откуда? Я ж с тебя глаз не спускал! Самоха, я с него глаз не спускал! Как же это? Когда поспел?
— Это моя работа такая, — не без самодовольства объяснил Игнаш. — Ты ж понимаешь, Самоха, если будет видно, каким таким образом я свою работу выполняю, так выйдет, что и любой то же самое сумеет. Нет, нам полагается тайно действовать.
— Хорошо, хорошо, твои секреты пусть при тебе и остаются, — устало махнул рукой управленец. — Рассказывай, что вызнал.
— Может, сперва молодого отошлешь? — предложил Ржавый.
Самоха тяжело развернулся на стуле и уставился на Курчана, тот потупился.
— Валяй при нем, он и так слишком много знает, а мне помощник требуется. Слышь, Курчан, ты все разумеешь? Сознаешь, какой на тебе ответ будет теперь лежать?
— Сознаю, — буркнул пушкарь.
Для него это был шанс выслужиться, прикоснувшись к тайнам цеха, и молодой не хотел свой шанс упускать.
— Что мне будет, если скажу, для кого Харитон пушкарское добро увел? — поинтересовался Игнаш. — Сам видишь, как дело обернулось. Я уже и теперь цеху послужил, вора нашел. А если назову, у кого сейчас эта установка…
— Да ты назови, цех в долгу не останется!
— И с Асташкой мое дело разрешишь? Насчет трубы?
— Чего? Какой трубы?
— Видишь, Самоха, ты уже о моей заботе позабыть успел. А для меня это первое дело! Слушай, напиши себе на стене — вон там, прям над дверями — «Асташка, Мажуга, труба». Как увидишь надпись, враз вспомнишь.
— А что, и напишу! Чтоб мне в некрозе сгнить, напишу. Ты ток скажи, кто…
— У Графа ваша установка, — объявил Мажуга.
— Что? — Самоха вскочил, и стул под его тушей жалобно скрипнул. — Ах, ты ж…
— Рассказывай, как Граф прознал об этом? — потребовал сыскарь. — Теперь уже чего таить…
— Я ему, Графу этому… — управленец поглядел на Курчана, потом тяжело сел и уставился на Ржавого. — Игнаш, ты пойми, эта установка — тайна изо всех тайн. Конечно, я ее никому не показывал, Графу тем более! Я и нашим-то мастерам ее не показывал. Но, поскольку хотел, чтоб наш цех такие изготовить мог, снимал с установки агрегаты и казал их разным умельцам. Я ж как рассудил: один сделает одну часть, другой другую. Самую сложную Граф взялся повторить. Денег получил у нас на закупку потребных деталей, на то, на се. Получил денег и в бега! Мы ж как рассудили? Он с деньгой скрылся. А теперь-то вижу, что он Харитона купил с потрохами, тот и выложил, к чему этот агрегат, да какое у нас оружие имеется. Да потом еще и украл, Харитон-то! Стало быть, Граф увез… Как же теперь быть?
— Графа нам не достать боле, — печально подтвердил Курчан. — За ним лучших людей послали, когда он сбег, да отбился Граф. Где теперь укрылся, неведомо. Отыскать бы его логово… не может же он вечно по Пустоши носиться, а? Что скажешь, Игнаш?
— Я думаю, он, когда погоню стряхнул, затаился где-то, и вашу установку ракетную теперь продавать станет. По Пустоши Граф слух должен пустить.
— Какой же слух? У нас ничо не известно, а ведь в Харькове про оружие больше всех знают… — начал было Курчан.
— Нет, молодой, не так, — объяснил Мажуга. — Есть подпольные рынки оружия, ваши каратели их вычищают, а они снова возникают. Вот по таким рынкам пускают слушок, через мелких незаметных людишек идет это: есть такая-то вещица, если заплатишь, скажу, у кого и за сколько можешь выкупить. Из страха перед вашими карательными колоннами торговцы оружием нынче так работают. Сговор о цене отдельно, товар отдельно и в другом месте. Ну, ежели речь идет о серьезном товаре, не мелочевке. Даже если нагрянут каратели, прижмут продавца и покупателя, товар еще поди-ка сыщи!
— Да, это верно, — промямлил Самоха. — Ну, говори уж, Игнаш, что у тебя на уме. Я ж знаю, ты что-то предложишь.
— Вопрос в цене. Для меня рискованно в такие крутые дела соваться. Так вот спрошу, стоит ли мой риск вашей цены? Что дадите, если Графа сыщу?
Мажуга скосил глаза и заметил, что Йоля заснула, привалившись боком к его стулу. Сморило таки замарашку. Самоха тем временем думал, вертя пуговицу на жилете толстыми пальцами. Оторвал, с удивлением уставился на пуговку. Потом решительно встал, отодвинув задом стул. От скрежета ножек по полу Йоля проснулась и стала, озираясь, тереть кулаками глаза. Управленец прошел к шкафу — не тому, в котором запирал девчонку, а из которого брал бутылку. Отпер, извлек уже знакомый Мажуге кошель и, возвратившись к столу, стал отсчитывать золотые. Йоля, окончательно проснувшись, жадно смотрела, как монеты возникают на столе. Курчан тоже глаз с золота не спускал. Молодому впервой довелось присутствовать при таком крупном расчете.
— Это за то, что призренцам глаза отвел… Это за то, что про Графа вызнал… хотя пока что я не знаю, верно ли ты сказал. Но я тебе верю, Игнаш. Это… это задаток. Пять монет. После того, как к Графу приведешь…
— Кого приведу?
— Карателей. Сегодня же велю колонну снаряжать.
— Ладно.
— Стало быть, после того, как к Графу приведешь, и как окажется, что вещь у него, тогда получишь еще десять.
— Пятнадцать. И возмещение расходов.
— Пятнадцать и возмещение расходов. Я не торгуюсь, Игнаш, ты только дело сладь. Как действовать будешь?
— Нынче поеду домой… — Мажуга ссыпал золото в свой кошель. — Соберусь, распоряжения по хозяйству раздам, ну а уж после отправимся. Сколько вашей колонне времени нужно, чтоб собраться?
— День нужон. Это ты на подъем легкий, а карательная колонна — немалое хозяйство, его враз не снарядить.
— Значит, я буду на своей ферме, и колонну поджидать стану. Бывай, стал-быть, Самоха.
Мажуга поднялся, потянув цепь, Йоля тоже торопливо вскочила. В дверях сыскарь обернулся и сказал:
— Пиши, Самоха, пиши сразу, не то опять позабудешь.
— Чего писать?
— А вот здесь, над дверью: «Асташка, Мажуга, труба». Чтобы всегда перед глазами иметь.
К сендеру Мажуга пошел окружным путем, потому что прикинул: возле лотка застреленной торговки сейчас караул призренцев, а лишний раз показывать им Йолю не хотелось. По пути свернули к лотку, где торговали снедью. Мажуга купил жареной крысятины, сам поел немного, почти все отдал Йоле:
— Пожри, что ли, кочерга, не то по дороге на косточки рассыплешься. Вон, тощая какая.
— Фя не тофяя, а фтрофная… — с набитым ртом объявила девчонка. Потом прожевала и повторила. — Стройная! Чтобы в окошко пролезть сподручней было, в воздуховод, или в лаз какой, вот поэтому!
Игнаш только головой покачал.
На парковке Агир, когда услыхал, что Ржавый уезжает, принялся укорять: так и не посидели, хотя Мажуга обещался. Девчонка на цепи его будто и не удивила, в старые времена Мажуга всяко чудил, с него и не такое станется. Игнаш буркнул: «Не серчай, Агир, у меня, видишь, срочные дела опять. Не могу задерживаться», — проверил груз в багажнике: все верно, инструменты уложены. Кивнул Йоле:
— Садись. Ногу давай. Выше, выше задери!
Отстегнул цепь с правой лодыжки, пропустил в стальную скобу, служившую дверной ручкой, потом снова защелкнул на ноге.
— Дядька Мажуга, ты ж цепь обещал с меня снять, — напомнила воровка.
— Я сказал: когда из города уедем. Сиди, не вякай, цепью не бренчи. Не ровен час караул прицепится, или призренцев по пути встретим.
Насчет призренцев Мажуга, конечно, сказал нарочно — пусть Йоля напугается и ведет себя смирно. Так-то они на окраинах не появляются, их цех в самом центре города разместился, и сами они ближе к центру обычно бродят. Но мало ли…
Махнул напоследок рукой хромому и врубил мотор. Сендер закашлял выхлопными газами, стал медленно разворачиваться, выезжая с парковки.

Часть 2. Каратели

В тоннеле на выезде из города стеной стоял чад. Свет мощных электрических ламп не мог пробиться сквозь эту пелену, дым в их лучах казался зеленоватым.
Когда наконец вынырнули из тени, Мажуга остановил сендер у обочины, приоткрыл дверцу, и свесившись вбок, стал кашлять и отхаркиваться. Слюна изо рта летела желтовато-черная.
— Что с тобой дядька Мажуга, — поинтересовалась Йоля, — поперхнулся, что ли? Что это из тебя сыплется?
— То Харьков ваш из меня выходит… тьфу!
— А, вон чего… Ну ты вот чего, как Харьковом проплюешься, цепь-то сними с ноги, а то я этими замками косточку отбила. Сними, ты ж обещал!
— А мы еще не уехали, как следует. Как из этого выхлопного облака на свет выберемся, тогда сниму.
Он видел, что девчонка волнуется, нервно теребит цепочку, и косится в его сторону. Ее сомнения понятны — ради чего он с ней связался, какой интерес имеет? Почему это все с ней происходит и чего теперь ждать? А Игнаш и сам не понимал, чего это его потянуло мелкую воровку спасать.
Когда миновали заставу с мерно гудящим вентилятором, Йоля собралась с духом и решительно объявила:
— Ты как хош, а мне до ветру надо. Снимай цепочку!
Мажуга оглянулся — они все еще находились в дымном облаке, накрывшем город, хотя туманная серость над головой уже изрядно поредела.
— Потерпи маленько, уже совсем скоро.
Девчонка не умолкла, нудила и просилась, пока сендер не подкатил к холму, с которого Мажуга глядел на призрак города, когда подъезжал к Харькову. Он снова съехал с колеи, заглушил мотор и полез за ключами. Притихшая Йоля следила за ним с тревогой.
Игнаш нащупал в одном из бесчисленных внутренних карманов ключи, выбрался из сендера, обошел его вокруг, сунулся с правой стороны и отворил дверцу, выволочив при этом наружу йолину ногу. Девчонка не протестовала, ждала освобождения. Один из замков Игнаш отомкнул и кивнул:
— Выбирайся, ежели до ветру надо. Только, сдается мне, ты убежать собираешься. Лучше не думай об этом, все равно далеко не уйдешь, попомни мое слово.
Йоля подобрала цепь, скрутила в бренчащий ком и выбралась наружу. Отступила на два шага.
— Ладно, ладно, дядька Мажуга, я только чуток отойду, хорошо? Не на колесо ж тебе эт-самое делать… А ты отвернись, не гляди, как я свои дела справляю, стеснительно мне.
Мажуга, пряча ухмылку, отвернулся. Если он не ошибся в девчонке, он сейчас попытается дать стрекача. И точно, стоило ему повернуться к сендеру, за спиной загремела цепочка, зашуршали быстрые шаги. Мажуга неторопливо развернулся и побрел следом. Уйти беглянка успела шагов на тридцать, потом свалилась. Когда Игнаш настиг, Йоля корчилась на земле, загребая руками пыль, судорожно хрипела и трясла головой. На лице, руках и лохмотьях, прокопченных черным харьковским смогом, желтая пыль Пустоши ложилась яркими разводами. Между приступами, во время которых спирало дыхание, девчонка вымолвила:
— Дядька… Дядька… Ты чего же со мной сделал, дядька? Что ж ты, гад некрозный, сотворил… Ведь помираю жеж…
Мажуга вздохнул и посоветовал:
— Да ты проблюйся, тебе легче станет.
— Что ж ты сотворил со мной, дядька?
— Это не я, это город тебя так. Глянь вверх.
Йоля попыталась приподняться, но тут же охнула и опустила голову. Ее мутило и рвало. Она икала, судорожно выталкивая из груди слизь и черные комочки.
— Не могу, дядька Мажуга. Там же… Там же… Там же нету ничего!
Йоля впервые увидела небо. Мажуга встал над ней, глядя вдаль. Позади клубился серыми громадами сотканный из дыма призрак города, а перед Игнашом расстилалась Пустошь — бескрайняя желтая равнина, перечеркнутая белой ниточкой дороги. Над равниной — белесое пыльное небо, пронизанное солнечным светом, легкие пушистые облачка, а совсем уж вдалеке, над холмами, замыкающими горизонт, в небе плыла летающая платформа. Мало-помалу девчонка притихла.
— Ну что, полегчало? — спокойно спросил Мажуга. — Тогда садись, поедем… домой.
Йоля села, подтянула брякающую цепочку. Глядеть вверх она по-прежнему опасалась. Поползла на четвереньках к сендеру, потом сумела встать и побрела. Вцепилась в борт, как в спасение, и с облегчением нырнула внутрь — под крышу. Мажуга сел рядом, достал табак и клочок бумаги, стал сворачивать самокрутку.
— Посидим немного, пока ты в себя придешь. Я, вот, тоже помню, когда впервой из города выбрался, как вверх зыркнул, в небеса, так и решил: ну все, сейчас улечу в эту пустоту, закрутит меня, унесет вверх тормашками. Мутило после. До сих пор, как вспомню, так слегка не по себе…
— Так это небо, чтоль? Страшное какое…
— Небо красивое. Даже когда ветер пыль несет, и тогда, — Мажуга чиркнул зажигалкой, затянулся, — ты после привыкнешь.
Помолчали, Мажуга смолил самокрутку, выдыхая дым в сторону, чтобы не несло на девчонку, пусть привыкает к хорошему воздуху. Ей в подземельях такого и понюхать не выпадало.
— Дядька, а чего ты со мной воськаешься? — вдруг спросил Йоля. — Я тебе кто? Ни родня, ни в деле с тобой каком-то? Да никто я тебе.
— Почем ты знаешь? Родители твои кем были? Небось, и сама не помнишь?
— А что, папка ты мой, что ли? Не ври.
— Нет, папка — это вряд ли, — Мажугу такая мысль насмешила, он даже улыбнулся. — Не похожа ты на меня ни капли, кочерга прокопченная. Хотя, если тебя отмыть, погляжу снова, может, что знакомое признаю. Боюсь только, коли грязь с тебя оттереть, так и вовсе ничего не останется.
— Хотя, если мозгой пораскинуть, — задумчиво протянула девчонка, — золота ты немало с пушкарей слупил, это же за то, что я тебе рассказала! А, так ты поэтому меня забрал? Благодарный мне за это золото?
— Думай как хочешь.
— Это ты, дядька, по-правильному сделал, что мне за то золото благодарный. Другой бы просто забрал, что можно, да и забыл обо мне. А ты добрый.
Мажуга не стал отвечать, вдавил окурок в дверцу, отшвырнул его прочь и врубил двигатель. Сендер въехал в колеи и покатил, взбивая невесомую белую дорожную пыль.

Чем дальше от города, тем быстрей менялся ландшафт. Холмы, сперва пологие и невысокие, делались круче, между ними пролегли овраги, вырытые потоками, которые бегут после сезона дождей. Даже сейчас, в сухой период, на дне оврагов оставалась влага, и вокруг расползались пятна зелени, заросли отчетливо выделялись среди желтой равнины. Потом сендер, грохоча, пересек сбитый из бревен мост через неглубокое русло, по дну которого едва струилась мутная вода. Берега поросли колючим кустарником, потом тянулись россыпи бетонных обломков, а дальше начинались поля. Йоля сползла как можно ниже на сидении и осторожно выглядывала над дверцей, рассматривала невиданный доселе простор. Раньше-то, живя в городе, пространство вокруг нее непременно бывало ограничено стенами. Где ближе, где дальше, непременно взгляд утыкался в бетон или кирпич, а здесь — ого-го! Поля с зеленеющими побегами карликовой кукурузы ее тоже удивили, даже не думала, что такое бывает на свете. Поле было поделено на делянки прямыми, как ружейный ствол, проездами. По одному сейчас катила странный самоход — бочонок на колесах. Когда сендер подъехал ближе, Йоля разглядела, что из круглых бортов, из-под самого днища, бьют блестящие струйки воды. Взлетают вверх, уносятся в стороны, дальше струйка загибается дугой, ветер подхватывает капли и разносит по полю. Ветер тоже оказался ей в диковину. В городских подземельях всегда ощущалось дуновение, но совсем не такое, как здесь. В Харькове воздух теплый, горьковатый, влажный, просеянный через засорившиеся фильтры, которые меняют слишком редко. А здесь — сухой горячий дух Пустоши. Еще она разглядела радугу, встающую над зелеными полями, там в солнечных лучах блестели крошечные капли, разносимые ветром. Все казалось чудесным, неправильным и слегка страшным.
Водитель самохода-бочонка остановился и выглянул из кабины, в руке его ярко блестел ствол порохового самострела. Усмотрел в сендере Мажугу, махнул рукой и заглушил двигатель. Сендер затормозил у края поля, Мажуга вылез на обочину. Водитель бочонка, небрежно помахивая оружием, шел к нему. Загорелый бородатый мужик в широкополой шляпе.
— Здорово, хозяин! Тусклого солнца!
— И тебе, Макар, тусклого солнца!
— Я думал, ты из города нескоро возвернешься. Э, да ты везешь с собой кого?
Мажуга оглянулся на свой сендер — Йолины глаза блестели в тени, она внимательно прислушивалась к разговору.
— Это по делу, — объяснил Ржавый, — как у нас?
— Порядок, как обычно, хозяин. С утра кто-то пожаловал, да я не разглядел, кто именно, уже в поле отправлялся. Прикатил на сендере. Думаю, от Асташки.
— Ладно, Макар. А ты чего один? Я ж велел, пока банда в округе орудует, чтобы по одному не ездили.
— Говорят, банду прогнали. Да у меня вот что для бродяг есть, — водитель показал самострел. — Бояться мне, что ли?
— Иногда бояться полезней. Слышь, Макар, с завтрашнего одному не ездить. Это новое правило.
— Ну ладно, мне ж веселей, если с напарником, — согласился бородатый.
— Не ладно, а новое правило. И возвращайся засветло, всем спокойней будет.
— Он тебя хозяином назвал, — заговорила Йоля, когда сендер покатил дальше, а Макар побрел через поле к своей бочке. — Это чего?
— Известно, чего. Ферма моя, он при ней кормится. Работник мой.
— Эй, слышь, я на тебя работать не буду. Если ты чего-то такое себе умыслил, лучше сразу забудь, — к девчонке постепенно возвращалось прежнее нахальство. — Я батрачить не стану.
Мажуга вздохнул.
— Чего дышишь?
— А я еще не решил, пущу ли тебя на ферму жить. Ежели ты работать не хочешь, то и жизнь твоя зряшная, мне такие не нужны. Человеку трудиться полагается — это правило.
— Правило? И тому дядьке ты тоже о правилах чегось толковал. У тебя что, вся жизнь по правилам? На каждый плевок правило задумано?
— Я живу по правилам, — признал Мажуга. — И тебе советую.
— Не, не дождешься. Я, наоборот, всю жизнь не по правилам делаю. Так веселей. Слушай, дядька Мажуга, а ты вообще зачем меня на ферму-то везешь? Ну, если я работать не буду? А я ж не буду!
— А что, отпустить тебя? Да ты пропадешь в Пустоши.
— Давай проверим.
— Нет, Йоля, ты пока при мне останешься. Когда с карательной колонной оружейников отправлюсь, я тебя с собой возьму.
— На кой?
— Ты Сержа видела, Графа то есть этого, бабу его, охранников. Мне свидетель понадобится. Может, кого в лицо признаешь.
— Харьковчане их тоже видели!
— Каратели? Вряд ли. И потом, я не хочу на цеховых полагаться. Вон, гляди, на пригорке забор, видишь? То моя ферма. И там все по правилам. Для тебя я новые правила придумаю, готовься.
Теперь пришел черед Йоли тяжело вздыхать.

Ферма Мажуги расположилась на пологом холме и представляла собой комплекс строений, обнесенный забором. По углам торчали вышки, над каждой вертелся ветряк. Позади ограды виднелись двускатные кровли, над всем этим — башня, тоже с ветряком. По мере того, как сендер приближался к холму, сооружение росло и росло — так казалось Йоле. Издали казалось, что хозяйство Игнаша маленькое, словно игрушечное, но когда сендер, ревя мотором, стал взбираться на холм, оказалось, что забор — в два человеческих роста, а здания за ним — и того больше.
— Богато живешь, дядька. Небось, деньжищ ушло, пока обустроился… — протянула Йоля.
— Деньжищ? Нет, кочерга, труда много ушло, тяжелого труда.
Ворота распахнулись, Мажуга въехал во двор. Гостья успела заметить, что на вышке поблескивает ствол ружья — ферма охранялась, караульные следили за округой. Когда Игнаш заглушил мотор, к сендеру сошлись люди, больше десятка. Йоля сперва разглядывала постройки внутри ограды — мастерские, барак, птичник и, наконец, трехэтажный жилой дом, над которым высилась башня с ветряком. Под стенами припаркованы грузовики, один — большущий, с открытым кузовом, другой поменьше. Да и сами стены тоже примечательные — изнутри к ним пристроены бревенчатые сараи, так что по крышам можно ходить и оружие там складывать, если придется отбивать атаку. Все выглядело прочным, добротным и очень ухоженным. Часть двора отделена оградой, не такой, конечно, мощной, как наружная, а похлипче.
Потом Йоля стала разглядывать встречающих. Вперед выступила дородная баба в вышитом жакете и белом платке, накинутом на плечи. Она показалась Йоле монументальной и прочной, как башня, венчающая дом. Юбка женщины была длинная, почти до земли, расходилась, наподобие колокола, от этого тетка выглядела еще основательней и непоколебимей. Она первой поздоровалась:
— С добрым прибытием, Игнаш.
Голос ее был низкий, гулкий, вполне соответствующий солидному облику. Йоля подумала, что тетка некрасивая и слишком уж мощная, а Мажуга — мужик ловкий, тертый, золото гребет под себя. Такой мог бы бабу поприятней на вид в дом привести. Вслед за хозяйкой хором поздоровались остальные:
— С прибытием, хозяин! Тусклого солнца!
Хозяйкой Йоля мысленно обозвала тетку, поскольку та единственная из всех не величала Мажугу «хозяином». К тому же она одна была в чистое и красивое наряжена, остальные одеты попроще, да и перепачканы — кто в мазуте и машинном масле, кто в желтой пыли. Работники — сразу видать.
— И вам добра, — откликнулся Ржавый. — Ористида, принимай гостью. Ей бы помыться сперва, да одеться в чистое. Остальное после.
Потом оглянулся:
— Йоля, вылазь. Ступай с Ористидой.
— Цепь-то сними, — буркнула девчонка, выбираясь из сендера. Вверх глядеть она по-прежнему избегала.
— Походи пока так, — отрезал Мажуга, — Ористида, как у нас дела? Что хозяйство? Что Луша? Макар сказал, гость у нас?
— Хозяйство в добром виде, — монументальная Ористида чуть склонила голову. — Гость был, а как же. Покрутился, да и восвояси съехал. Сказал, еще наведается. От Астаха человек, с тобой говорить желал.
— Поговорим, чего ж. С Асташкой харьковские помогут… да, инструмент я привез, разгрузить его.
Работники помалкивали, разглядывая Йолю. Один что-то тихо сказал на ухо другому, Йоля разобрала: «Грязная…». Она окинула местных хмурым взглядом и решила, что выглядят селюки не чище ее, просто у нее грязь харьковская, черная, а на этих пыль. А так — ничего особенного.
Тут из-за спины Ористиды высунулась девочка. Вид ее сразу показался Йоле странным. Вроде, все обычное такое, ну, разве что чистая очень, непривычно малость… но что-то в ней было странное, даже сразу не сообразить, что именно. Так, вроде, человек себе обычный… но и не вполне обычный. Глаза светлые и будто пустые, лицо ненормально гладкое, как будто облизанное — и слишком чистое. Волосы туго зачесаны назад и в толстенную косу заплетены — вот волосы-то как раз обычные, разве что слишком чистые. И платье светлое, слишком чистое. Что-то с ней не так, но… но… Йоля молча наблюдала, как чистая девочка подошла к Мажуге, обняла, прижалась к груди. Ржавый погладил по голове:
— Как ты, Луша?
— Скучала.
Разговаривала Луша тоже не как другие — тянула слова, будто бы старательно каждую буковку выговаривает.
— Что делала без меня?
— Вышивала.
— Ну идем, покажешь, рукоделье свое.
— А это кто?
Чистая Луша медленно подняла руку и указала чистым пальчиком на Йолю.
— Это Йоля, она у нас поживет немного. Нам скоро с ней по делу уезжать, Йоля мне помогать станет.
Луша неспешной походкой подплыла к гостье — шагала она так же медленно, как и разговаривала. Росту они с гостьей оказались одного, Йоля глянула в пустые светлые глаза, хотела разозлиться, но почему-то не получилось. Взгляд Луши был не сердитый. Неожиданно резко Луша присела и взялась за цепь, тянущуюся от йолиной ноги. Перебрала блестящие звенья и протянула:
— Красивая-а-а.
— Идем, Луша, — позвал Мажуга, — покажешь, что вышила. А ты, Йоля, ступай с Ористидой. Постарайся озорство не устраивать, ничего без спросу не бери, это для тебя первое правило. Запоминай.
Тут же все зашевелились, работники пошли по своим делам, церемония встречи хозяина на этом завершилась. Миг — и Йоля осталась посреди двора наедине с Ористидой. Только двое батраков стали сендер разгружать, но они не в счет — делом заняты. Йоля исподлобья уставилась на тетку. Та махнула полной рукой:
— Ступай за мною, мыть тебя будем. Ишь, изгваздалась как, будто трубу дымоходную чистила.
Йоля подобрала свою цепь и пошла за теткой, а та не шагала, плыла важно, задрав нос. Коса ее, толщиной едва не с йолину ногу, болталась по круглой спине вправо и влево. Захотелось подскочить и дернуть за косу, но Йоля сдержалась. Сперва осмотреться нужно, разобраться, как здесь что устроено да как отсюда рвануть можно ловчее, а потом уже приниматься за развлечения. Вслед за Ористидой вошла в дом, после жаркого залитого солнцем двора враз пахнуло прохладой, а, когда дверь за спиной захлопнулась, стало темно. Йоля остановилась, привыкая к полумраку, тетка окликнула:
— Не стой столбом, шагай. Сюды вот пока зайди.
В темноте открылся светлый прямоугольник, потом его заслонила могучая фигура Ористиды. Йоля послушно прошла в комнату, оказалась в крошечном чуланчике. Свет шел из оконца, забранного решеткой. Если бы не решетка, Йоля могла бы выскочить, а толстая Ористида разве что голову высунет. Жалко, что решетку навесили, в общем.
— Садись на скамью, жди.
Дверь захлопнулась. Вроде не запирали? Йоля посидела немного потом прокралась к двери и осторожно толкнула. Верно, не заперли. Только куда бежать? На двор? А там чего, там работники сендер разгружают, а ворота заперты, а на ноге-то — цепь по-прежнему, с ней не попрыгаешь. Опять ждать придется, пока что-то произойдет. Девчонка огляделась — нет ли какой железки, чтобы замок отпереть? Но комнатенка была пуста. Чем бы заняться? Йоля прошла к окну, глянула сквозь решетку. Двор виден, и ворота видны. Так и есть, заперты здоровенным брусом, продетым в петли. Тут как раз с вышки крикнул караульный. Двое работников, разгружавших мажугины покупки, бросили работу, заспешили к въезду, вытянули засов, стали отворять ворота. Во двор въехал большой сендер, выкрашенный синей краской, в нем двое. Тот, что за рулем, остался сидеть, а второй вылез. Хлопнула дверь, раздался голос Мажуги:
— Ты, что ли, надысь приезжал? От Астаха?
— От него, — приезжий обернулся. Теперь Йоля его получше разглядела, крепкий такой мужичок, в плотной куртке, перетянутой ремнями. — Что ж ты хозяину не отвечаешь, он твоего слова ждет.
— Дела были, в Харьков ездил. И ответ мой твоему хозяину известен: семь золотых в сезон.
— А ведь Астах сказал, чтобы подумал ты. А когда Астах говорит подумать…
— То мне сразу хочется цену поднять, чтоб он видел, что я хорошо думаю, — отрезал Мажуга. — Значит, если Астах на семь не согласен, скажи ему: последнее слово — восемь. Жду его завтра с задатком. Если вместо него сюда снова ты заявишься, мой ответ будет — девять в сезон. Ну а послезавтра я, наверное, съеду на пару дней, так что пусть Астах с задатком не откладывает. Потом ведь еще дороже получится.
Произнося отповедь, Мажуга шагал к выкрашенному голубым сендеру, теперь и он попал в ту часть двора, которая просматривалась сквозь решетку. Йоля видела, что Игнаш руку не убирает с рукояти кольта и держится настороже. Небось, и охранник на вышке тоже в приезжих целит, если такое дело. Стало быть, приезжий-то совсем глупый, если с ним так приходится.
Посланник процедил с угрозой::
— Астах явится. Раз уж ты этак повернул, явится он самолично.
— Тогда пусть поспешит. Потому что…
Чем закончилось дело с посланцем Астаха, Йоле досмотреть не дали. Дверь распахнулась, показалась Ористида:
— Идем, замарашка, отмывать тебя будем.
Вслед за теткой Йоля прошла по коридору, свернула и оказалась в просторной комнате, вдоль стен здесь тянулись трубы, на них были навинчены вентили, а пол был с заметным уклоном, который вел к горловине в углу. В другом углу расположилась здоровенная деревянная лохань. Было душно, пар поднимался над лоханью и клубился под потолком.
— Скидай лохмотья, — велела Ористида, — да лезь в воду.
Йоля подошла ближе и заглянула в лохань — в лицо пахнуло горячим. Лохань оказалась на половину заполнена водой, такой чистой, что каждую досточку на дне видать.
— Давай, давай, — поощрила Ористида, — или за свои тряпки переживаешь? Не боись, оденем в чистое.
— А может, не надо?
Йоля вдруг сробела. Сроду в такие воды не окуналась. Как-то попала она с другими мальцами под водопад. В сезон дождей протекли перекрытия, и с поверхности полилась вода, размывая по пути все, что валялось среди руин старого Харькова. И такое там, видно, в воде растворилось, что у Йоли потом дней двадцать все, что оказалось под струей, чесалось и шелушилось. А может, дождь кислотный в тот раз небеса послали — кто ж разберет?
Из тех, кто с ней угодил под сток, все так же болели, едва не перемерли. И хотя она понимала, что не вода виновата, а отрава с поверхности, страх остался. И, конечно, сердитая тетка Ористида все поняла неправильно.
— Что? — скривила она губы. — Страшно мыться такой грязнуле? Не боись, от этого не помирают.
Йоля собралась с духом и попробовала воду пальцем:
— Горячо!
— Так только кажется. Сперва горячо, а как макнешься, хорошо будет, вылезать не захочешь. А, постой-ка. Давай ногу. Выше, выше задери, что мне — на карачках перед такой важной кралей ползать?
Йоля сперва не сообразила, о чем речь, но увидела в руках Ористиды знакомый ключ, подняла ногу на край лохани и подставила лодыжку. Тетка отстегнула оковы и кивнула:
— Давай теперя.
Тянуть дальше не было никакой возможности, уже ясно, что Ористида не отстанет, и Йоля, то и дело тяжко вздыхая, скинула башмаки и стала стягивать лохмотья. На влажном полу после нее оставались жирно-черные следы, а на лохани, куда ставила ногу, повис вязкий грязевой ком. Голой стоять перед Ористидой не хотелось, и Йоля, подвывая (горячо!), быстро погрузилась в воду. Чуть погодя ей пришлось признать правоту тетки, стало хорошо. Она улеглась, поджав ноги, закрыла глаза… и сама не заметила, как стала погружаться в дремоту. Проснулась от того, что в наполненной паром комнате раздались голоса. Йоля встрепенулась, дернулась, погрузилась с головой, над водой вскинулись ноги и плеснулись ворохом брызги. Ухватившись за борта лохани, она восстановила равновесие и, фыркая, высунула голову. Глаз она так и не открыла, боялась воды по-прежнему. Но и не видя, узнала голоса. В помещение сунулся Игнаш, а Ористида его гнала:
— Уйди, Мажуга, не след тебе глядеть на нее. Помоем, переоденем, тогда любуйся.
Ржавый уходя буркнул:
— Чего я там не видел… Девчонка и девчонка… Мы ж пока Лушу растили, так, знаешь же, всякого нагляделись.
— Вот именно, пока растили. Не стыди девку, я в ее годах уже первого вынашивала, так что…
Дальше оба вышли из мыльни, и Йоля не слыхала, что там было, когда Ористида вынашивала первого. Зато, проморгавшись наконец, увидела Лушу. Та сидела на табурете в углу и пялилась пустыми глазами. В руках держала вышивку — тряпочку, натянутую на деревянный обруч. Потом Луша опустила глаза и стала орудовать иглой, а там и Ористида вошла.
Йоля, поднялась в лохани и встала, обхватив себя руками.
— Не стой столбом, — прикрикнула тетка, — краник открой. Вон, сбоку, к углу смотрит. Вниз погляди, городская…
— Городская, — по-прежнему растягивая буквы, протянула Луша.
— Вот именно. Они, виш, Лушенька, в городе дикие все.
Йоля наконец сообразила, что должна отвернуть краник в борту лохани и выпустить воду. Нагнувшись, поразилась: она стояла среди грязи. Вода сделалась серо-буро-мутной. Отвернула медное колесико, грязная струйка весело ударила в пол и устремилась к сливу в углу.
— Вытереться-то дадите? — буркнула Йоля. В другой раз она бы что-то злое сказала, насчет того, что городские не дикие, а на самом деле дикие сами селюки, но вид грязной воды ее очень поразил, вот и смолчала.
— Куда тебе вытираться. Стой там. Я щас.
Ористида развернула носок блестящей стальной трубы, тоже с медным краном, и пустила воду в лохань. Йоля завизжала — вода оказалась ледяной. Тетка, не обращая внимания на крик, вывернула к лохани вторую трубу, оттуда потекла горячая вода. Подогревали ее в баке за стеной, Йоля только сейчас сообразила, что слышит, как гудит пламя. В Харькове-то привыкла к реву вентиляторов, вот и не заметила шума.
— Щас сызнова макнешься, — объяснила Ористида, — потом опять воду сменим, и так покуда не увидим, какова ты на самом деле, без грязи. Вот и познакомимся. Мажуга велел тебя отмыть, так я ужо исполню.
Воду меняли еще два раза. Наконец Ористида сочла, что подопечная вполне отмыта и протянула грубую холстину:
— Ну вот, уже получше стала, хоч на человека похожа, а то была прям зверь-мутафаг какой-то. Вытирайся. После одежу примеришь. А старое тряпье проще сжечь. Даже механику на ветошки не понесу, еще обидится.
Йоля не стала перечить, натянула рубаху и портки, все свежее, светленькое. Обновы ей не понравились, но если смываться, то в таком сподручнее. Это только в харьковских подземельях черные лохмотья не выделялись, а здесь светлое лучше. Ну и вообще спорить не хотелось, после мытья Йоля расслабилась. Потому не стала противиться, когда Ористида снова защелкнула на лодыжке цепь. Для этого тетке пришлось нагнуться, так что Йоля без труда стянула булавку, заколотую у Ористиды на воротнике, она давно на эту булавку глаз положила.
— Посиди, я сейчас обувку принесу, — велела Ористида.
Йоля, бренча цепью, присела на табурет рядом с молчаливой Лушей и заглянула в ее рукоделие. Странная девочка вышивала красной ниткой по белому узор из линий и треугольников, стежки ложились точно, будто их под линейку прочертили. Сперва Йоле показалось, что так оно и есть, но, как ни пялилась, нарисованных на полотне линий не разглядела.
— Ну и глаз у тебя! Наверное, ты и стреляешь здорово.
Луша подняла пустые глаза. Вряд ли она поняла, что означает похвала Йоли.
— Это приданое мне. Вот приедет суженый, увезет в свою хату, так и приданое уж готово будет. А ты тоже суженого ждешь?
— На кой мне суженый? Мне расширенный нужен! Вот такой, — Йоля показала руками, — не, вот такенный даже!
Пока Луша хлопала ресницами, явилась Ористида, принесла легкие кожаные сандалии:
— Обувай, да пойдем.
— А пожрать не будет?
— Мажуга сказал, чтоб тебя не кормили, потому что все едино сблюешь. Что ж еду переводить зазря?
— Голодать в этом доме мне, значит? — попыталась возмутиться Йоля. Но особого напора в голос не вложила, не смогла, разморило после мытья. — Жадные вы все, сиротке куска жалеете!
— Принеси Йоле покушать, — вдруг попросила Луша.
— Ладно, принесу чегось, — решила тетка, — но немного. Иди пока за мной.
Йоля, уже привычно подобрав цепь, побрела следом. По пути свернули в большую светлую комнату. Выбеленные стены казались красными от лучей закатного солнца, которые били в окошко. В комнате были шкафы, сундуки и стол со стульями, все тяжелое, из досок сбито, в городе таких вещиц не держали, столько дерева расходовать — это ж неправильно!
— Это чего ж такое красное? — удивилась девчонка. — Или горит чего?
— Солнце это, — отмахнулась тетка, — солнце под вечер такое бывает. Эх, дикая ты какая… Смотри вот, любуйся.
И сунула Йоле зеркало. А там — чужая какая-то! Йоля даже не сразу врубилась, что глядит на собственное отражение. Не могло у нее быть таких белых щек! Таких белых вообще не бывает, зеленые прям даже, а не белые. А если к окошку повернуться, то красные, потому что свет солнечный оттуда, из окошка. Волосы влажные, стрижены коротко, торчат как иголки во все стороны, волосы разве что да глаза остались прежние — черные. Только непривычно большие глаза сделались, на белом-то. Волосы клочками торчат, потому что ножом пряди отхватывала, а вместо зеркала обломок был, в нем и не разглядишь толком. А волосы нужно урезать, потому что для работы. За патлы любой ухватить может, когда работаешь.
— Ну ладно, хватит, — тетка отобрала зеркало. — Идем в твою светелку.
Привела в прежнюю комнатенку, с решеткой на оконце. Оказалось, Мажуга тетке и второй замок с ключом отдал, Ористида пристегнула цепь к широкой лавке, на которую теперь положили тюфяк с одеялом. Отступила на шаг, с подозрением поглядела на Йолю, та нарочно сидела тихонько, глазами хлопала. Потом тетка пришла еще раз, принесла миску карликовой кукурузы:
— Ешь, давай, да спи. Завтра Мажуга с тобой говорить, небось, захочет, так подумай, как ему отвечать будешь. Не перечь хозяину, он здесь всему начальник. Не спорь с ним, это правило. Не проси ничего, он сам все в голове держит. Что тебе нужно, сам даст. Это тоже правило. Не сори, не пачкай. Не для того тебя от городской грязи отмывали, чтобы ты здесь пакость разводила, это правило тож. Ночью шуметь не полагается, это правило обратно же. Не стучать, не голосить, потому что народ ночью отдыхает от трудов, не моги людям мешать. Ну, хватит для начала. Ешь да спи. И не жри много, не то поплохеет с непривычки.
— Не жрать много, это тоже правило? — поинтересовалась Йоля. — Для всех оно? Нет же, не для всех, ты вон какая круглая вся! Небось, жрешь от пуза!
— Поживи с мое, да нарожай, сколько я, тогда погляжу, как тебя разнесет, — отрезала тетка.
— Больно много ты нарожала, одна только Луша, вон, да и та неудачно вышла. Пришибленная какая-то!
— Дура! — Ористида шагнула к кровати, на которой скорчилась Йоля, и занесла руку. Та зажмурилась, ожидая оплеухи, не дождалась. Открыла с опаской один глаз — тетка медленно опускала руку, щеки красные сделались, сердитая, значит. Йоля открыла второй глаз и перевела дух — на цепи-то попробуй увернись даже от такой жирной! Хорошо, тетка бить раздумала.
— Вы чего, сговорились, что ли, дурой меня бранить? Еще и дерешься…
— Дура и есть. Бить тебя Мажуга запретил, это тоже правило.
— Хоть одно нормальное правило в этом дому нашлось.
— Запретил, да. Сказал: беспременно будет за что ее бить, однако нужно сдержаться, ее, сказал, и так жизнь крепко била. Токо я гляжу, Йолька, все больше по голове тебе от жизни перепадало.
— По всему перепадало, да не от таких, как ты!
Ористида отвечать не стала, развернулась и вышла. Йоля взяла кукурузину, повертела, стала грызть. Вроде, есть очень хотелось, но едва присела — навалилась сонливость, так что пару кукурзин девчонка осилила, больше не смогла. Вытряхнула из рукава булавку украденную, но потом вдруг голова закружилась, она сбросила сандалии и прилегла. Ничего не произойдет, если она сперва полежит немного, с силами соберется, а уж после за замки примется. Так и провалилась в сон. Снилось Йоле небо. Страшное и красивое.

Разбудил ее топот тяжелых сапог в коридоре и голоса. Перекликались мажугины работники не испуганно, но возбуждение в их возгласах слышалось ясно. Это не было началом трудового дня, что-то произошло. Первым делом Йоля попыталась вскочить, брякнула цепь, дернула за ногу. Девчонка поискала булавку, оказалось — уронила на пол. Подняла, подтянула ногу, стала ковырять замок. А голоса уже шумели во дворе, за ними угадывался приглушенный забором и расстоянием рев многих моторов.
Первым делом, Йоля отперла замок на лавке, кинулась, подобрав цепочку, к окну, прильнула к решетке. Ей было видать только часть двора. На крышах сараев, пристроенных к ограде, стояли мужчины с оружием, Йоля видела троих, Мажуга на глаза не попался. По двору пробежали две женщины, волокли подсумки, одна свернула в сторону, другая вскарабкалась по лестнице, прошла за спинами мужиков, рядом с каждым бросила на настил подсумок. Патроны или гранаты? Не, гранаты так не стали бы швырять. Значит, патроны. Какая-то заваруха начинается. Моторы вдалеке ревели ровно, не приближались. На холостых, что ли, двигатели гоняют?
Со вторым замком пришлось повозиться дольше, потому что булавка согнулась, когда Йоля первый отмыкала, и теперь никак не желала выкручиваться по-новому. Но в конце концов и с этим разобрались, девчонка натянула сандалию, поскакала к двери, по пути поправляя обувку на другой ноге. Дверь так и не заперли — на цепочку, значит, понадеялись? Вот селюки глупые! Йоля выскочила во двор — тут ей открылась вся картина. Сам Мажуга стоял над воротами, рядом с ним работник возился с пулеметом. Другие мужики с ружьями расположились вдоль бруствера, между ними и несколько женщин, тоже вооруженные. Суеты и беспокойства не было, небось и для такого случая Мажуга придумал правила — вот все и действуют, как велено.
Солнце только встало, во дворе было пока еще прохладно. Йоля пересекла открытое пространство и вскарабкалась по лестнице к брустверу. В ее сторону никто не глядел, на шаги ни один работник не обернулся, все уставились в степь. Йоля тоже взгляд бросила — там развернулись линией шесть сендеров и в середине — два тяжелых грузовика, обшитых стальными листами. Все выкрашены в синее, в сендерах ружейные стволы блестят, фланговые вооружены еще пулеметами. Поревывают моторами, ждут чего-то. Йоля пошла к Мажуге за спинами батраков, один оказался знакомый — Макар, поливальщик с бочки. У него, кроме самострела, был еще пистолет в открытой кобуре, «шершень» на три заряда. Йоля, проскальзывая мимо, потянула рукоять, вытащила. Пробралась к Ржавому и, на всякий случай пряча сворованное за спину, попросила:
— Дядька Мажуга, дай оружие. Я тоже стрелять буду, если чо.
Игнаш оглянулся, смерил удивленным взглядом.
— Это ты, что ль, Йоля? Тебя не узнать.
— Оружие дай. А то из «шершня» много не настреляешь с такого расстояния.
— Из какого «шершня»? — мысли Мажуги были сейчас заняты непрошеными гостями, соображал он не быстро.
— Во. У Макара прихватила. Ему вроде как без надобности, он с самострелом.
Мажуга стянул кепку и почесал рыжую башку.
— Вот ты заноза… И знал же, что харьковскую воровку в дом привел, но такого все ж не ждал… Заноза ты, Йоля.
— Ну хоть не кочерга.
— Как Ористида тебя отмыла, так боле не кочерга, — буркнул Мажуга, — заноза теперь. Эй, Макар! Поди-ка сюда!
— Чего, хозяин?
— Ремень с кобурой Йоле вот этой отдай, раз пистоль прошляпил. И патроны гони.
Макар, конечно, разозлился, но приказ выполнил. Игнаш громко, чтобы и работник слышал, бросил Йоле:
— После я тебе наказание назначу за то, что правило нарушила. Говорил же: в моем дому чужого не брать. А сейчас не до тебя. Пригнись и не высовывайся.
Грохоча башмаками по настилу, притопала Ористида. В руке у нее было здоровенное ружье, крупной тетке как раз под стать. Бросила сердитый взгляд на Йолю, говорить ничего не стала, и так понятно.
— Лушу в подвале укрыла, — доложила Мажуге, — ну, что эти? Будут нападать, или как?
— Пока что пугают. А вот что после… поглядим. Ты пройдись по ограде, глянь, что там, на задах, как бы не полезли в обход, пока мы на этих пялимся.
Йоля встала рядом с Мажугой и осмотрела линию синих. Те оставались на месте, ничего не делали. Потянулось ожидание, никто ничего не предпринимал, обе стороны разглядывали друг друга. Солнце медленно ползло вверх, стало понемногу припекать. Йоле надоело, она зевнула и присела у бруствера, подставив лицо солнышку. В небо глядеть ей по-прежнему было невмоготу, но так сидеть зажмурившись оказалось очень даже приятно. Она решила, что Астах со своими не будет нападать. Если бы хотели, то ударили бы сразу, пока защитники не изготовились, а теперь — чего ж? Теперь смысла нету.
Вооруженные работники, выстроившиеся за бруствером, зашевелились, обмениваясь короткими возгласами. Йоля привстала поглядеть, что там. Из синих сендеров вылезло несколько человек. Один, долговязый, в плаще и широкополой шляпе, размахивал руками и командовал. Слов отсюда было не разобрать. Подручный долговязого кивнул и побрел вверх по склону к воротам. Защитники следили за его приближением, все притихли — наконец-то хотя бы что-то случится.
Посланником оказался вчерашний крепыш, перетянутый ремнями. Подошел к воротам и уставился вверх.
— Ну, здорово, что ли, Мажуга! — выкрикнул. Старался мужик держаться невозмутимо, говорил нарочито спокойно, однако напряжение в голосе чувствовалось. Сейчас на переговорщика было направлено с десяток стволов, и он это видел.
— И тебе здоровия, — отозвался Ржавый. — Я гляжу, Астах меня послушался, самолично пожаловал.
— Ага, это он тебе уважение свое показывает. И с ним еще три десятка бойцов. Все тебя очень сильно уважают. Ну что, уступишь поле по-доброму? Или же нам стрельбу начинать? Подумай, Мажуга, ведь если седни отобьешься, назавтра снова жди гостей, у Астаха людей много, да и новых покликать завсегда недолго. На то золото, что ты хочешь, можно хоть сотню стволов набрать. Дешевле их один раз позвать, чем тебе кажен сезон деньгу отстегивать, сообрази же!
— Валяйте, приводите своих бандитов, и пусть стволов у них побольше будет, — кивнул Игнаш. — Я здесь оружейный рынок открою. С харьковскими столковаться мне недолго, они позволят. Чем больше бандитов ко мне Асташка пошлет, тем больше на моем рынке товару. Так что валяйте.
— Сговоришься, стало быть, с харьковскими… — угрюмо процедил переговорщик.
— Не веришь? Так сам у них спроси. Вон они, как раз сюда катят.
Мажуга указал пальцем. Йоля глянула, куда он тычет, да и все на стене завертели головами, высматривая харьковчан. На белой нитке дороги показалось желтое пылевое облако, оно приближалось, распухало, в нем угадывались темные силуэты громоздких самоходов, по бокам от тракта тоже поднялась пыль — похоже, сендеры или мотоциклетки. Переговорщик оглянулся через плечо, охнул и аж слегка присел от неожиданности. Потом, придерживая тяжелую кобуру, засеменил с холма прочь — к своим. Тут Йоля догадалась, что приближаются и впрямь харьковчане — карательная колонна, которую обещался снарядить толстяк Самоха. Ловок дядька Мажуга, всех вокруг пальца обвел…
Тем временем люди Астаха тоже заметили пыль на дороге, хотя им внизу было видно не так хорошо, как с холма. Засуетились, засновали между сендеров, занимая сиденья. Моторы взревели, бронированный самоход пополз в сторону, за ним с места снялись несколько сендеров — синие перестраивались, разворачивая фронт навстречу харьковчанам, но и чтоб к ферме спиной не оказаться.
Желтое пылевое облако приближалось и росло на глазах. Уже можно было разглядеть, что в середине колонны над пылью торчит здоровенная башня, увенчанная ветряком. По случаю похода лопасти убрали, только спицы торчат во все стороны. Показалась и головная машина, тяжелый бронированный самоход с открытым кузовом. Переговорщик Астаха добежал к фланговому сендеру, нырнул на сиденье, водитель стал разворачиваться.
Йоля во все глаза глядела на карателей — большая часть боевых самоходов была ей знакома, такие изредка проезжали по нижним уровням, а вот башню она видела впервой, подобные штуки поднимали из цехов по частям и собирали на поверхности, харьковчане и сами их внизу не видели. Вот колонна подъехала ближе, мотоциклетки проскочили в стороны, уже охватывая синий строй, бронированные самоходы тоже стали съезжать с тракта, строясь в линию против тех, что привел Астах. В сравнении с карателями синие не выглядели грозными, харьковчане оказались куда страшней. Переговорщик снова выбрался из сендера, теперь он шагал в степь — к строю харковчан. Работники Мажуги наблюдали, теперь они приободрились и заговорили громко — напряг снимали разговором, подбодряли сами себя. Они обменивались веселыми замечаниями в адрес Астаха и его людей, страх прошел. Еще бы, с такой поддержкой им никто не страшен!
Переговорщик добрался к головной машине карателей, Йоля различила толстый пушечный ствол, торчащий над кузовом, еще там мелькали желтые безрукавки — полевая форма цеховых бойцов. Башня с ветряком замерла в центре строя, несколько карателей спрыгнули на землю и встали между броневых бортов.
Беседа у переговорщика вышла короткая, вскоре он потрусил обратно. Синие стали разворачиваться. Выстроились колонной и покатили прочь. Этот оборот вызывал у защитников на стене новый приступ веселья. Один из крупных харьковских самоходов покинул строй и покатил к ферме.
— Открывай ворота, — распорядился Мажуга. — Йоля, возверни Макару пистолет.
— Ладно, если цепочку на меня вешать не велишь.
— Не велю, — Мажуга чуть улыбнулся. — Хватит с тебя.
Потом добавил:
— Молодец, что не сбежала, а ко мне пришла, на стену. Сейчас пойдем новых гостей встречать, держись поблизости.
Йоля вернула оружие Макару, тот сердито вырвал «шершень», пробурчал что-то неразборчиво. Злился, оно и понятно. Работники пошли со стены, только двое с оружием остались у ворот, да караульные на вышках. Внизу Игнаш отыскал взглядом Ористиду:
— Стол накрывай, как полагается. Сейчас оружейников принимать будем.
— С благодарностью? — уточнила та.
— С большой. Сама ж видишь, как они подъехали, очень даже удачно поспели.
— Это ты их, дядька Мажуга, удачно завлек, — не преминула вставить Йоля. — Они, поди, не знали, что у нас заваруха готовится, а ты вчерась нарочно переговорщика накрутил, чтобы этот Асташка нас стращать аккурат нынче заявился.
— Как есть заноза, — Игнаш глянул на Ористиду, — видала? А вот что мне, Йоля, понравилось, что ты сказала «нас». Это правильно.
— Какое еще «нас»?
— Что Асташка «нас» стращать будет, не меня, а нас. Правильно сечешь.
— Это я случайно. Само вырвалось. А вообще я все равно сбегу.
Ористида фыркнула и пошла готовиться к встрече гостей. Тем временем колонна харьковчан подкатила к подножию холма, каратели стали разбивать лагерь, головная машина поползла к воротам. Гостей уже ждали, ворота распахнулись, едва бронированная громадина взобралась на холм. Чудище фыркнуло напоследок выхлопом и замерло, уставившись толстым орудийным стволом в окно второго этажа.
Мажуга остановился напротив кабины, Йоля держалась у него за спиной и разглядывала броневик. Передок вроде обычный, разве что клепаной броней обшит, кузов длинный, с высокими бортами, в бортах узкие прорези. Позади кабины приподнята орудийная площадка, также прикрытая листовой броней.
— Восемьдесят восемь миллиметров, — со знанием дела оценила Йоля. — Я такие видала уже.
Дверца кабины распахнулась, на землю тяжело спрыгнул Самоха. Встал, покачиваясь, огляделся. Следом выбрался Курчан.
— Ну, с прибытием, что ли, Самоха, — поздоровался Игнаш, — и ты парень, тоже в походе нынче?
— Тусклого солнца, хозяин, — буркнул толстяк. — Не дают мне, видишь, спокойно сидеть. Раз, говорят, ты в деле увяз, ты его и распутывай. Ну и Курчана тоже снарядили, командиром колонны. Пусть проявит себя молодой по воинской, то есть, части.
Кудрявый пушкарь кивнул. Непонятно было, рад он такому назначению или нет. Вообще-то, этих двоих цех в поход снарядил, чтобы некого было призренцам расспрашивать насчет убийства.
Взгляд Самохи скользнул по дому, по добротным постройкам во дворе, остановился на Йоле.
— А ты неплохо тут устроился, Игнаш, есть, за что с Астахом спорить. Только что ж ты меня подводишь-то? Что ж не сказал, что ты за прокладку трубы плату требуешь? Вот токо щас переговорщик евоный мне объяснил.
— А ты меня и не спрашивал. Слушай, гость дорогой, что ж так на дворе стоять, идем в дом, за столом все и обсудим. Идем, Курчан. Моя хозяйка на стол уж собирает.
Самоха махнул рукой:
— И то верно. Что ж, веди к столу, красавица, — это он к Йоле обращался.
— Да ты не узнал ее, что ли, Самоха? — Ржавый ухмыльнулся — Двух дней не прошло, как самолично в шкафу запирал, и уже забыть успел. Оно и понятно, что поныне не женился, нет у тебя подхода к бабам, равнодушный ты к ним.
Пушкарь захлопал глазами. Курчан тоже удивился, аж рот приоткрыл — вспомнил давешнюю замарашку.
— Вот эта, что ли? Что ж ты с ней сделал, Игнаш, а?
— Дык из Харькова увез, что. У вас там темно, а красоте солнышко требуется.
Йоля хмуро поглядела на приезжих и отступила Мажуге за спину — вот еще, смеются над ней! На себя бы поглядели сперва. Хотя удивление Самохи казалось настоящим. Чего ж с ней за один-то денечек сталось, что не узнают пушкари?
На крыльцо вышла Ористида. Услышала конец разговора и не преминула свое слово вставить:
— Помыли мы ее и в чистое одели, дык расцвела девка. Мажуга, не держи гостей на дворе, к столу веди. Бабы вмиг все спроворят, а уж водку я из погреба сама принесла.
Йоля хотела укрыться куда-нибудь, спрятаться от всех, но Мажуга не позволил — повел с гостями за стол. Прошли темным коридором, оказались в светлой горнице. Так эту комнату Ористида назвала, а так Йоля слова «горница» и не слыхала прежде. Вдоль горницы стоял длинный стол, скатерть белая, посреди — бутыль, вокруг миски, ложки. Сели по одну сторону пушкари, по другую — Мажуга с Йолей. Ористида за стол не села, пошла распоряжаться. То и дело подходили мажугины работницы, вносили миски с разносолами. Игнаш тут же откупорил бутылку:
— Ну, гости дорогие…
— Нет, ты постой наливать! — запротестовал Самоха. — Ты мне сперва скажи, почто меня дураком выставил? Я астахову переговорщику: чего, говорю, на Мажугу насели? Он же добром согласен был уладить! Что вы, говорю, мутафагово отродье!.. А он…
Игнаш будто не слышал — налил водки в стаканы, поднял свой.
— Давай, Самоха, не отставай. И ты, парень, тоже. Завтра с утра в поход выступим, до той поры нужно будет протрезветь. Раньше хмель придет, раньше и выветрится.
Самоха, ворча и отдуваясь, взял стакан. Йоле Игнаш наливать не стал.
— Тебе водки не пить, тоже правило. Поешь, — потом шепнул украдкой, — сиди, слушай, запоминай.
Расчет Ржавого оказался верным — едва отведав хмельного, Самоха подобрел и больше не напирал, скорей жаловался:
— Ну скажи, ведь нехорошо с Астахом вышло? Ну скажи! Он наш большой покупатель, трубы под его заказ большими партиями катаем, а тут я его шуганул, как сопляка шкодливого. Ты ж с него кучу золота требуешь, а мне что говорил?
— То и говорил, что я не против трубы. А золото — что? Думаешь, великий навар мне с этой сделки? А нет. Деньги пойдут на охрану. Два сендера с пулеметами, бойцам платить, чтобы объезжали округу… Давай-ка стакан. Во-от… Думаешь, что у меня начнется, когда Астах трубу протянет? Беспокойство и непорядок. Мне ж придется охрану держать наготове, вот на то и золото. Сендеры и пулеметы, опять же, в Харькове покупать буду, цехам прибыль. Нет, Самоха, это не мне, а цехам прибыль, а мне — беспокойство и разорение. Ну что, за успех похода?
Когда Самоха основательно набрался и перестал спорить насчет отступного с Астаха, Мажуга перешел наконец к делу.
— Слушай, пушкарь, и ты, Курчан, тоже вникай, поначалу твоя работа будет, ежели ты военный начальник теперь. Я вашу колонну сведу к одному месту… торговое место, в общем. Там как раз торговцы оружием сговариваются, я туда заявлюсь и постараюсь вызнать, где ваша пропажа. Однако после! — Мажуга поднял указательный палец, чтобы подчеркнуть важность своих слов. — После оттуда ни один человек не должен уйти, чтобы и мысли не возникло, что я такие вещи вынюхиваю, что я карателей привесть мог. Обо мне никто знать не должен, и ваши чтоб не трепались.
— Мастерские там есть? — заплетающимся языком спросил Самоха. — Если так, мы на законном основании это твое место разнесем.
— Есть, а как же. Есть мастерские, — обнадежил Игнаш, — не знаю, законные они или как. Но обо мне от того места слух не должен пойти, это твердое правило. К вам-то в цех никто не придет виноватого искать. Вот и ко мне пусть никаких вопросов. Чтоб никто не знал, что я в деле.
Йоля слушала, запоминала, как было велено, и заодно брюхо набивала. Когда еще такого поесть дадут… Это сейчас, при гостях Мажуга добрый, а так-то вообще наказать обещался.
— Ну а ежели там следов не сыщется? — спросил Курчан. — Куда дальше тогда?
— Тогда я ничем вам помочь не могу, — отрезал хозяин. — По всей Пустоши колесить с вами мне не резон, вона — Астах грозится. Дом без присмотра надолго не кину. Сколько положите награды, если след сыщется?
— Следа мало. Ты с нами поедешь, а ну как снова рас… расс… — Самоха запнулся, глядя в пустой стакан. — Расследование какое потребно?
Мажуга налил еще.
— Если с вами поеду, что тогда?
— Пять золотых.
— Мало.
— Не мало, ты чо, Игнаш? Тебе и делать ничего не надо, токо вора сыщи. Дальше мы уж сами.
— Мало, потому что вы за поимку Графа сколько назначили?
Йоле стало скучно. Подвыпившие пушкари принялись доказывать, что они за Графа сотню сулили, потому что думали, будто он цеховые деньги увез, а раз он без денег, то и платить сотню не за что, пять золотых — и то слишком даже щедро. Мажуга упирал на то, что пропавшее оружие стоит больше, чем украденная Графом казна, значит, то же самое получается, так на так — ракетная установка против денег, стало быть, пятнадцать золотых дело стоит. В разгар спора явилась Ористида, сказала: переговорщик Астахов пожаловал, мнеты принес, задаток.
Явился давешний мужичок. Он уже был готов к тому, что сцена ему не понравится, потому что видел лагерь карателей у холма, там было весело, Мажуга приказал угощать «гостей», пушкарям снесли выпивку и снедь — «от хозяина», так было вело работникам сказать. Так что и зрелище цехового начальства, выпивающего с Мажугой, переговорщика не удивило. Самоха, хоть и досадовал на Ржавого, который в Харькове рассказал ему не все детали относительно дела с трубой, однако теперь уже был пьян и помалкивал, пока переговорщик отсчитал задаток.
— Вот и славно, — кивнул Мажуга, — худой мир лучше доброй ссоры, так предки говорили. Передай Астаху, что работников может хоть завтра засылать, пусть размечают трассу, копают… ну, в общем, пусть трудятся. Полосы в двадцать шагов шириной довольно будет?
— Нам же еще транспорт подвести, кран подъемный, самоходы с грузом, да сварку протянуть, да то, да се. Двадцать мало.
— Сорок шагов? Пятьдесят? Я согласен на любую потраву посевов, мне бы только сразу уточнить, сколько. Для порядку. Как трассу наметим, так огородим ее, мои люди туда больше ни ногой, будет как бы астахова земля. Правило своим такое скажу.
— Правило… — протянул переговорщик. — У тебя, Мажуга, завсегда по правилам. Нет бы по-людски…
— По-людски — это как, со стрельбой и разором? Как твой хозяин других фермеров сгонял с земли? Нет, со мной так не будет, а будет по правилам. Хочешь, садись, выпей с нами. Нынче ты мой гость.
— Не с руки мне в твоем дому веселиться, — с некоторым сожалением отказался переговорщик, оглядывая богатый стол. — Поеду, Астаху твои слова перескажу.
— Ну, как знаешь, — равнодушно напутствовал его Ржавый, снова берясь за бутыль.
Йоля тихонько шепнула:
— Слышь, дядька Мажуга? А он с тобой выпить отказался, это ж знак такой? Что враги вы?
Ржавый кивнул. Доброй ссоры у них с Астахом не вышло благодаря удачному появлению харьковских карателей, но мир вышел очень худой.
Когда стемнело, Самоха уже окончательно окосел, время от времени принимался заговариваться, бранил призренцев, потом многословно объяснял, что без них Харькову теперь не бывать, потому что, как учредили Цех Призрения, житуха пошла паршивая, а без призренцев того хуже сделается, а кому охота жить хуже, чем паршиво? Курчан держался бодрее, да он и выпил раза в два меньше старшого. Наконец решили застолье заканчивать. Хозяин предложил пушкарям переночевать в доме, те ответили, что возвратятся в лагерь, Курчан объяснил, что ему еще вечернюю поверку устраивать. Когда вставали из-за стола, Мажуга крепко взял Йолю за плечо и бросил тихо:
— А нож-то вернуть не позабудь.
Девчонка вытянула из-под рубахи припрятанный ножик и с недовольной гримасой положила на скатерть. Когда ворота за харьковскими заперли, Мажуга этот ножик ей припомнил.
— Я же сказал: без спросу не брать ничего, это правило.
— А я не обещалась твои правила исполнять. Ножик верни, «шершень» верни… а жить как? Меня всякий обидеть норовит, чем отобьюсь?
— Да уж не столовым ножиком. Он же тупой.
— Уж я б отточила. Оружию-то дашь какую? Не то не поеду с тобой, дядька. Страшно без оружия в дороге.
— Будешь мои правила выполнять, куплю тебе что подходящее. А теперь — бегом спать. Завтра с рассветом подниму.
— А я еще не соглашалась с тобой ехать… — затянула было Йоля, но Мажуга уже шел прочь, даже не оглянулся.
Тогда она зевнула и побрела в уже знакомый чуланчик. Цепи с замками там уже не было, хотя она хорошо помнила, что зашвырнула железяки под лавку. Как-то без вопросов прошло — то на цепи держали, а как освободиться сумела — никто не припомнил, будто так и нужно было. В этот раз Йоле снилось оружие.

Разбудил ее Мажуга, тряхнул пару раз за плечо и сказал:
— Вставай, пора.
Йоля мычала, пыталась сбросить руку, но Игнаш не отставал, пришлось открывать глаза.
— Умывайся, выходи на двор.
Йоля села, потерла глаза. Игнаш уже ушел, зато в комнатенку заявилась Ористида:
— Вставай-ка, соня, да шагай за мной, живо давай!
— Чего живо! Спать охота…
Йоля не привыкла к таким ранним подъемам. Промышляла она в Харькове допоздна, зато и спать поутру привыкла.
— А ну, живо давай! — рассердилась тетка. — Некогда мне с тобой, хозяйство ждать не будет. А ну-ка…
Пришлось подниматься, потому что Ористида уже наладилась стаскивать с лавки за волосы. Увернулась Йоля, конечно, легко, но вставать все же пришлось. Почесываясь, побрела за теткой, та показала, где умыться ледяной водой, потом потащила во двор. Мажуга уже поджидал возле сендера, рядом топтались несколько работников. Ржавый потянул Йоле ремень. Ремень был отличный, с тонкой медной пряжкой, с подвешенными на петлях кожаными кармашками и сумочками, Йоля перетянулась ремнем, одернула складки.
— Хорошая штука, дядька, к такому бы кобуру привесить да ножны. Давай, что ли, оружию. Ты обещал.
Мажуга, не отвечая, обошел девчонку кругом, оглядел, нахмурился. Велел ждать и ушел в дом. Вернулся со свертком. К полному йолиному разочарованию, ни ножа, ни пистолета не принес, протянул темный плащ:
— Накинь, да и капюшон подыми.
— Та чо я, призренец, что ли?
— Правило: со мной не спорить, делать, что говорю. Надевай плащ, накидывай капюшон.
— Да на кой? Жарко ж будет.
— Мы с карателями едем, мужики молодые, мысли у них на уме глупые. Неча их смущать.
Ористида тоже поддакнула:
— Спрячь фигуру-то… Ишь, ремнем перетянулась, талия как иголка.
Талия какая-то, вот еще придумала тетка. Но пришлось укутаться. Йоля скорчила недовольную гримасу, однако подчинилась. Стали собираться в путь, Мажуга напоследок отдал распоряжения: караулы нести по графику, Ористиду слушать, как его самого, покуда не вернется, все правила соблюдать неукоснительно. Йоля не слушала — подумаешь, дела. Скукота. Когда уже садились в сендер, из дома выбежала Луша. Спешила, торопилась — Йоля впервой видела, чтобы эта пришибленная так бежала, аж щеки красным налились. К ее удивлению, Луша спешила именно к ней, а не к Мажуге. Подбежала, протянула сверток.
— Возьми, Йоля, а то у тебя ж нету!
Йоля развернула — оказалось, платок вышитый красными узорами. Вещица, конечно, приятственная, да к чему?
— Возьми, — Луша уже успокоилась, хотя и дышала после бега неровно. — У тебя ничегошеньки нету для суженого. А ну, как повстречаешь?
Йоля бы и хотела посмеяться или подшутить чего над Лушей, но эта придурочная глядела так жалостно, чуть не со слезой, и протягивала платок. Ну ладно, подарок какой-никакой.
— Ладно уж… суженый.
Наконец проводы закончились, Мажуга завел сендер, работники стали отворять ворота. Харьковчане тоже сворачивали лагерь. На ночевку они расположились, выставив свои самоходы и мотоциклетки кругом, в центре поставили башню на гусеничной платформе и перекинули с нее кабели на пулеметные бронеходы. Ветряк на башне сейчас застопорили, и двое карателей возились с ним, стаскивали лопасти с вертушки. И кабели тоже сворачивали. Одну мотоциклетку, прикрытую похожим на перевернутое ведро кожухом, уже заводили, а из-под днища башни доносились равномерные тяжелые удары, отдающиеся металлическим лязгом. Ржавый подкатил к харьковским машинам, затормозил и напомнил Йоле:
— Капюшона не снимай. Нечего рожей торговать.
Йоля скривила гримасу. На броню выбрались двое карателей и стали разглядывать будущих попутчиков. Из-за бронехода вышел опухший Самоха.
— Ты чего, Игнаш, на сендере? Поехал бы с нами, у нас места хватит для тебя и твоей красавицы.
— А на рынок незаконный ты бы тоже меня подвез? — возразил Ржавый. — Нет уж, я своим ходом. А вы за моим сендером держитесь на расстоянии. И бензин мне цех оплатит, возмещение расходов, не забыл, о чем вчера уговорились?
— Ох, и скупой же ты, Ржавый, я бы раньше о тебе такого не помыслил…
— Я все по правилам делаю. Скоро соберетесь?
— Да щас вот регулировку закончим, — Самоха мотнул головой с сторону башни, из-под которой доносились удары молотка по железу. От этого движения, видимо, что-то в башке у него сдвинулось, управленец поморщился и стал тереть виски. — Техника-то все новая, токо с цехов, то одно, то другое подтянуть требуется. Щас закончат механики, да и двинем. Погодь чуток. Ох, и крепкая водка твоя…
— А ты говоришь, скупой. Я гостям без скупости наливаю. Но дело есть дело, а в работе — все по правилам.
Самоха махнул рукой: «Иди ты с твоими правилами…» — и убрался восвояси. Вскоре грохот стих, а каратели живей задвигались, сворачивая кабель. Йоля видела, как мелькают фигуры в просветах между боевых машин. То тут, то там хрипло заревели моторы, колонна готовилась выступать.
Мажуга поехал вперед, следом за ним, не приближаясь и не упуская из виду, пылила мотоциклетка — дозор карательский. Ну а уж колонна с тяжелой техникой продвигалась, далеко отстав. Йоле сперва было любопытно — она ж пока что совсем Пустоши не знала. Ей в диковинку были и поля, и заросли кустарника, и всякий встречный казался интересной новинкой. Потом вдалеке показалась будто звезда в бледно-голубом небе.
— Это что, дядька Мажуга? Что там светится? — Йоля даже привстала, чтоб разглядеть.
— Сядь. То Шебелинка, Астах там засел, газ качает, на вышке факел горит. Если бы мы правей взяли, мимо его газоводной трубы аккурат ехали бы. Он ее мимо нашей фермы тянет.
— Это я поняла.
— Ну вот, я подумал — лучше этим трактом поедем, в обход. Незачем Астаха сердить зазря, пусть утихомирится, привыкнет к этому правилу, что он мне платит. Глядишь, со временем добрыми соседями станем. Особливо, если я свои грузовики под газ приспособлю, и у него заправляться стану. А ты по сторонам лучше гляди.
— Я гляжу.
— Внимательно гляди. У нас тут в округе банда завелась. После сезона дождей заявились, озоруют.
Поначалу Йоля разглядывала округу, но это занятие вскоре прискучило, потому что гляди, не гляди, а кругом одно и то же — желтая равнина, кое-где вросшие в землю развалины, да изредка проржавевший насквозь остов разбитого самохода… Потом поднялось солнце, стало припекать, Йоле в плаще было жарко, но Мажуга скидывать одежу запретил. Так она и заснула. Проснулась от того, что Мажуга развернул сендер на скорости, тряхнуло так, что Йоля подпрыгнула на сиденье, завозилась, запуталась в полах плаща.
— Эй, чего? Чегой-то, дядька?
— Держись, — буркнул Мажуга, крутя баранку.
Тут она и сама приметила — со стороны степи наперерез им мчат три сендера, разворачиваясь линией. За каждым тянулся густой пылевой след. Мажуга тоже съехал с тракта, выворачивая назад, сендер, тяжело переваливаясь в колеях, покатил в степь, из-под колес полетел песок, все вокруг окуталось желтой пылью. Потом они помчали обратно — навстречу колонне харьковчан, Йоля, оглянувшись, видела, как загибаются пылевые хвосты за чужими сендерами — те тоже сворачивали, чтобы поспеть наперерез. Игнаш вернул машину на дорогу, Йоля, стуча зубами, подпрыгивала на сидении и взвизгивала, когда швыряло в ухабистых колеях. Расстояние сильно сократилось, пока Мажуга маневрировал, оторваться не удавалось. Позади грохнул выстрел, пуля прошла далеко. Игнаш молча протянул руку и надавил Йоле на макушку, заставляя сползти пониже… Снова выстрел, потом еще и еще. Пули проходили далеко в стороне, но Йоле казалось, что преследователи настигают — вроде, грохочет ближе. Она осторожно приподнялась. Что творится сзади, ей было не видно, зато она разглядела на дороге мотоциклетку харьковчан, похожую на опрокинутое ведро. Каратели остановились, в бойницах показались стволы. Мажуга свернул левей, объезжая мотоциклетку, обогнул ее и помчал дальше. За спиной выстрелы застучали чаще, ударила автоматная очередь.
— Дядька, стой! — заорала Йоля. — Вертай назад, ты чего?
Мажуга не отвечал, гнал сендер. Осмелевшая Йоля высунула голову — преследователи тормозили, сворачивали с дороги, объезжая мотоциклетку, оттуда по ним стреляли. Сендеры бандитов рванули в стороны, выписывая дугу. Мажуга втопил педаль, прибавляя скорости, теперь он неплохо оторвался от погони. Бандиты, не пытаясь схватиться с карателями, снова устремились к дороге — за машиной Ржавого. Но теперь он гнал, не позволяя приблизиться, Йоля вцепилась обеими руками в какие-то железки, ее трясло, перед глазами все мелькало и вертелось… Потом Мажуга что-то крикнул, но она не разобрала за грохотом, а дальше скорость стала падать. Йоля увидела далеко впереди громоздкие силуэты боевых самоходов карателей.
— Все, ушли! — проорал Игнаш. — Порядок!
— Какой порядок, у меня кишки едва через горло не выскочили… — едва выдавила из себя Йоля, язык с трудом ворочался во рту.
Мажуга остановил сендер. Окутанная клубами пыли колонна подъехала к сендеру, харьковчане тоже встали. Сзади подкатила мотоциклетка. Йоля подтянулась на сиденье, а то прямо едва на пол не сползла. Теперь она села ровней и снова огляделась. От остановившейся колонны спешили несколько человек в желтых жилетках, первым бежал Курчан.
— Что случилось? Почему назад едешь? — выкрикнул он.
С другой стороны примчался стрелок с мотоциклетки. Этот сразу принялся орать и тыкать пальцем в Мажугу:
— Сбежал! Мы в бой вступили, а он сбежал! К некрозу такого попутчика. На кой он сдался! Сбежал, пока мы с бандитами схватились. Слышь, ты, селюк, об тебе говорю!
Мажуга неторопливо выбрался из сендера, оглядел харьковчанина.
— Чо зыркаешь?
— Так ты в бой вступил? — уточнил Ржавый.
— Ну!
— И бандиты на тебя насели со всех сторон? Или, может, им на тебя плевать было? И они за мной погнались? И палили в меня? Пока я от тебя их уводил? — потом Мажуга обернулся к Курчану. — Слышь, командир, это по мою душу приходили. Не знаю, почему, а только на твоих стрелков им было плевать, они мотоциклетку объехали стороной и за мной гнались, покуда не увидали колонну.
Курчан глянул на мотоциклетчика.
— Ну ваще-та… — протянул тот. — Ваще-та… как-то так примерно…
— Ладно, — буркнул Мажуга. — Тронули дальше, что ли? А ты, парень, в другой раз думай, прежде чем пасть открывать.
Каратель с мотоциклетки проглотил отповедь молча, почесал в затылке и побрел к своей машине. Мажуга плюхнулся на сиденье и бросил Йоле:
— Капюшон поправь, не отсвечивай. Видала, как стрелок на тебя пялился? Не надо этого.
— Подумаешь, пялился… И чего им всем от меня надо?
— Известно, чего, — вздохнул Мажуга.
Больше бандиты не появлялись, Мажуга остановил сендер только раз — на заправке. Залил горючего и погнал дальше. Колонна следовала за ним. Когда дело шло к вечеру, он объявил:
— Скоро подъедем до места. Пока я с Самохой сговариваться буду, сиди, не вылазь. Из сендера не выходи, ни с кем не заговаривай.
Йоля пожала плечами. Больно надо ей с кем-то разговаривать. Или не так — больно надо ей Мажугу слушаться? Как будет правильней? Так ничего и не надумала. Ржавый остановил сендер у обочины. Вскоре подкатила мотоциклетка.
— Чо стоим? — крикнул водитель.
Стрелок вылез из своего железного ведерка, будто хотел размяться, а сам подошел к сендеру и, хотя отвернулся вроде как в сторону, то и дело заглядывал в кабину. Йоля, когда в очередной раз уставился, скорчила ему рожу и натянула капюшон поглубже.
Мажуга тяжко вздохнул и ответил водителю мотоциклетки:
— Мы уже почти на месте, дождусь Самоху, переговорю с ним. А вы, чем тут торчать, проезжайте по дороге чуть вперед. Только далеко не суйтесь, шагов на двести.
Когда мотоциклетка потарахтела дальше по дороге, он вылез из сендера, Йоля тоже вылезла. Ждать было скучно, она вытащила подарок Луши, развернула. Игнаш подошел ближе. Помолчали, потом он заговорил:
— Луша добрая.
— Пришибленная.
— Много ты понимаешь, заноза.
Йоля обиделась и мстительно буркнула:
— В отца, видать, пошла.
Сказала — и тут же пожалела. Лицо Мажуги враз потемнело, он шагнул к ней, занося руку. Йоля присела и сжалась — вот щас как врежет… Но бить он не стал, сплюнул под ноги и с чувством сказал:
— Дура ты, дура…
Молчание вышло напряженное, что-то будто в воздухе повисло, так что Йоля крепко обрадовалась, когда на дороге показалась грохочущая харьковская колонна. Разговор с Самохой на этот раз получился короткий и очень деловой, без всяких, там, подначек и зряшных упреков.
— Действуем так, — объяснил Мажуга. — Я отправляюсь в это местечко, где оружием торгуют, там кручусь и вызнаю, что удастся. Ваших рядом чтоб и духу не было, это строго. Если карателей увидят, все пропало. Поэтому вы не рыпайтесь, и без меня — ни шагу. Мы сейчас достаточно далеко, чтобы никто из торговцев не всполошился.
— Ждем тебя, значит, — вставил Самоха.
— Точно. И сидите тихо-тихо, готовьтесь. Я возвращаюсь, тогда — ваш черед. Разносите этот оружейный притон к некрозной плесени, но правило, опять же, твердое: никто не должен живым уйти. Никто, которые меня видели перед тем, как каратели на них напали.
— Это верно, — согласился Самоха. — Нам самим резону нет когось выпускать.
— Тогда, вроде, все сказано. И держи своих крепко, чтоб не вздумали по округе шарить. Ночью отведут душу, а теперь — ждать и не рыпаться.
— Ты уж говорил, я помню.
— Я бы и десять раз тебе сказал, если б считал, что от того польза получится. Моя голова на кону стоит. Если кто уйдет оттуда и меня припомнит после — покоя боле не увижу. Тогда я буду знать, с кого ответ стребовать — не обижайся, Самоха.
— Да ступай уже…
Когда отъехали от колонны и миновали головную мотоциклетку, Йоля решила, что дядька уже отошел и не слишком на нее серчает. Стало быть, можно поговорить.
— Дядька Мажуга, а дядька Мажуга, что за правило у тебя такое — харьковчанам людей на расправу выдавать?
— Они сами виноваты. Оружейные цеха правило установили, а эти нарушают. Рано или поздно, а нагрянут на них каратели, и они это знают. Ну, из-за меня чуток раньше получится.
— А Самохе ты наказал, чтоб никто живым не ушел, недобро как-то выходит!
— А если бы я так не сказал, харьковские незаконных торгашей пирогами бы накормили, да и отпустили с миром? Ты, заноза, лучше не о моей доброте печалься, а о себе думай, как ты там держаться станешь?
— А как?
— Те люди, к которым в гости придем, на самом острие живут, нравы у них простые. Поймают на краже — пожалеешь, если сразу не прикончат. С ворами там круто обходятся.
— А я чо… я ж ничо такого…
— Нет, Йоля, ты «чо такого». И попомни, там я тебя не спасу. Если потянешь руку к чужому, считай конец тебе. А если сдержишься, обещаю: получишь оружие. Настоящее. Сам тебе куплю.
— Не врешь?
— Не вру, это тоже правило — без большой нужды не врать.
— Ой, дядька…
— Чего?
— Ну вот же ты сейчас врать едешь, а мне сказал, не врешь.
— А я тебе толкую: не за мной, а за собой следи. Вон уже, показалось место. Готовься. Как на тамошний рынок пойдем, капюшон натяни поглубже, но сама гляди и слушай, вдруг что важное заметишь. Может, кто знакомый попадется.
Подпольный рынок оружия обосновался в развалинах поселка. На окраинах дома лежали в руинах, и остатки стен поднимались разве что по пояс высотой. Ближе к центру несколько строений сохранились получше, их обнесли оградой, вбили столбы и натянули колючую проволоку, так что между «колючкой» и стенами зданий оставалась изрядная полоса свободного пространства, и оно отлично просматривалось. Сами здания — приземистые бетонные бараки, широкие, с железными воротами — образовывали незамкнутый четырехугольник, над кровлями клубился густой дым. В красном свете заката казалось, что поселок горит.
— Гля, дымит, — заметила Йоля. — Прям как у нас.
— Так и здесь оружейники, — пояснил Мажуга.
— А чо там, вроде люди стоят? По-над забором?
Тут Мажуга смолчал, а как подъехали ближе, девчонка поняла, почему он не хочет говорить. К столбам ограды были все той же колючей проволокой прикручены скелеты. Часть костей держалась, а какие просыпались и валялись белесой грудой под столбами, в зеленых густых кустах. Ворота — рамы, сбитые из бревен и густо перетянутые «колючкой» — были на запоре. Сендер подкатил к въезду и затормозил. Показалась охрана, двое мужчин с дробовиками. Один взялся оттягивать нетяжелые створки, другой уставился на приезжих.
— По какому делу?
— А я для харьковских тута все разведываю, — ухмыльнулся Игнаш, — вот щас помчусь к ним с докладом.
Охранник хмыкнул.
— По торговому делу я, — продолжил Ржавый. — Сговориться насчет поставок, как обычно. Купить кой-чего по мелочи. Сафьян-то здесь?
— Проезжай, — мотнул головой охранник. И опустил дробовик.
Мажуга вкатил сендер в просвет между длинными бараками и остановил. Здесь, между серых стен, было темно, дневная жара уже спадала. Окна светились, оттуда доносился бойкий говор, а во дворе было пусто.
— Ну что, заноза, не соврал я?
— Хитрый ты, дядька. Э, а чо, сендер так покинешь, без присмотра?
В длинном узком дворе стояло еще с полдесятка сендеров и самоходов, никто их не стерег.
— Так и покину. Говорил тебе, здесь не воруют. Видала, скелеты на заборе? Это кого на воровстве поймали. И, заметь, ни одного свежего покойника, все старые. Давно уже здесь не крадут. Идем, что ли.
Мажуга повел к широкому входу в барак, откуда лился яркий свет. Едва вошли, Йоля замерла, потом качнулась назад.
— Ой, дядька Мажуга-а-а…
Вдоль длинного здания тянулся непрерывный ряд прилавков, а на них чего только не было! Масляно светились стволы, тесаки и ножи блестели колючими россыпями, патроны теснились в открытых коробах… а еще вышитые пояса с кобурами, сапоги и портупеи, ярко начищенные бляхи и пряжки. Над каждым продавцом горела лампа, все сверкало, все лучилось, пестро одетый народ прохаживался вдоль лотков, тыкали пальцами, спрашивали цену, бойко торговались…
— Что, заноза?
— Держи меня, дядька, держи крепко, не сдержусь, руки сами потянутся по чужим карманам. У-у-у, какое место… Богато здесь, глаза разбежалися-а-а-а…
Яркий свет, пестрые одежды, блестящий металл — все оказалось слишком неожиданно по сравнению с облезлыми бетонными стенами снаружи. И еще — запахи здесь тоже были богатые, воняло горелым, дымком тянуло, кислым запахом свежевыделанных кож, еще порохом и сталью, и всевозможной снедью — где бойкое место, там и жратву покупают, и пьют, само собой. С нескольких лотков бойко уходило пиво, и брага, там же и мясо жарили, и вареная кукуруза паром исходила, и лепешки с острыми начинками источали ароматы… У Йоли голова враз закружилась, одной рукой вцепилась в мажугину куртку, другую поглубже в карман плаща упихнула — чтоб не чесались ладошки воровать.
Игнаш двинулся вдоль рядов, не спеша оглядывал товары, прислушивался, о чем судачат. Мало-помалу Йоля опомнилась, стала разглядывать, как устроено торговое место. Длинный барак из бетона, справа и слева простенками разбит на отсеки. Она бы поразилась, скажи ей кто, что до Погибели была здесь ферма, скотину в отсеках держали, а посередке — проход широкий, чтобы трактор проезжал. Сейчас здесь был рынок оружия — как раз такой, за какими каратели охотятся.
Пройдя между торговых мест почти до самого конца, Игнаш остановился у прилавка с пистолетами. Провел рукой над матово блестящей сталью, будто целился, взял «шершень», быстро отложил, пошевелил еще пару стволов — те даже в руки брать не стал. И рожу скорчил скучающую, будто ему тошно на это барахло глядеть. Подошел торговец, раскрасневшийся, потный — только от прилавка, где водкой угощают.
— Подсказать чего? Предложить? — пахнул луковым запахом.
— Это ж местное, здесь клепаете, — проворчал Мажуга, — мне несподручно. Хочу вещь посерьезней, из старых времен, настоящую.
Торговец уже успел оценить его здоровенный кольт, согласно кивнул — верно, дескать.
— Местное, да. Но делаем на совесть, каждый ствол пристрелян и опробован.
— Дык, понятно, что десяток-другой раз пальнет, не развалится. А после — как удача выпадет.
— Метко пальнет! Очень метко! Все пристреляны, все…
— Мне вещь нужна, — перебил Мажуга, — чтобы послужила, чтобы вспоминали, кто подарил, от чистого, как говорится, сердца чтоб.
Торговец сам сунулся к прилавку, легонько отодвинув Йолю, пошевелил собственный товар, выбрал здоровенный пистолет, быстро отер полой плаща и, развернув рукоятью, протянул Мажуге:
— От вещь! Гляди, почтенный! Это сразу видно, что от сердца.
— Нет, не то. Я ж не себе, племяшке, вон, чтобы дитю сподручно было.
— Почему дитю? — засуетился торговец. — Девице-красавице! Щас я… я щас… Если б сразу знал, что красавице, другой бы предложил. А погодь-ка, почтенный!
Оставив покупателей, красномордый нырнул за прилавок, вытащил откуда-то из-под низа небольшой револьвер с красивой инкрустацией на рукояти:
— От славная оружия для красы-девицы! До Погибели сделана, а все как новая. Гляди-ка, блестит узор!
— «Леди Смит»? Та не, то игрушка. А мне вещь нужна. Вроде «Беретты М-92», к примеру.
Торговец смерил Мажугу внимательным взглядом, снова нырнул под прилавок, вытащил пистолет. Мажуга осмотрел его, протянул руку, торговец вручил магазин. Оба не произнесли ни слова, но Йоле казалось, что они беседуют. Ржавый снарядил оружие, что-то дернул, чем-то щелкнул, вскинул руку, будто прицелился в развешанные на стене кобуры, посмотрел на хозяина лотка, тот кивнул. Взгляды и жесты заменяли продавцу с покупателем человеческую речь. Наконец Игнаш решился:
— Поработала вещица немало, но еще послужит. Цена?
— В какой монете?
— Киевское золото.
— Два. Полсотни патронов — еще три серебряка.
— Это с двумя магазинами.
— Один всего и есть. Кобуру дам хорошую.
— Не стоит двух гривен.
Пока торговались, Йоля выпустила куртку Мажуги и изо всех сил стиснула ладони — очень уж тянуло цапнуть что-нибудь с прилавка. Ну, прямо невмоготу было. Продавец заулыбался, источая волны перегара и лукового духа, кивнул:
— Соглашайся, почтенный, вон красавица твоя как разволновалась. Очень ей «беретта» глянется, а разве можно красавице отказывать?
Мажуга подумал немного и сказал:
— Можно.
Продавец так искренне расстроился за Йолю, что едва слезу не пустил. Но Мажуга уже решился:
— Ладно, беру. Кобуру только покажь.
Когда торг подошел к концу, и торговец взвешивал на пальце золотой, собираясь сказать, что слишком легковесный, Мажуга склонился к нему и тихо произнес:
— А теперь и о моем деле поговорить можно. Для себя тоже кой-чего ищу.
— С твоим-то кольтом? — торговец так поразился, что не только забыл о привычных ужимках, но и не стал даже спорить по поводу подпиленной гривны. — Я ж знаю, что кто к такому привык, ни на что не поменяет! Хотя есть стволы получше, на мой вкус, но тут дело привычки!
— А! — Мажуга махнул рукой. Сунул Йоле «беретту» с кобурой и снова обернулся к продавцу, — слушай, Сафьян, мне кое-что посерьезней требуется.
— Знаешь меня? — продавец насторожился. — Что-то не припомню…
Он вгляделся в невыразительное лицо Мажуги, тот с готовностью стянул кепку и повернулся к свету. Вообще, держался Ржавый так, будто торговец оружием непременно должен его признать. Тот и впрямь вроде что-то припомнил, кивнул, хотя и без уверенности. Внешность Мажуги была как бы и примечательная, но, с другой стороны, ничего особенного, обычные черты. Он походил на сотни и сотни людей, загорелый, коренастый, неспешный в движениях — мало ли таких в Пустоши!
— Говори, что за дело.
Ржавый склонился к нему, тот подался через прилавок навстречу, мужчины зашептались. Йоля, прицепляя кобуру к дареному ремню, едва слышала отдельные слова Сафьяна:
— Да… что ж, сведу… был такой, конечно. Ну да… обязательно. Мой процент за знакомство… ну, ежели так, то будем говорить. Да хоть щас!
Торговец окликнул соседа:
— Эй, Проня, приглядишь за моим хозяйством? Я отлучусь ненадолго.
Сговорившись с Проней, Сафьян кивнул:
— Шагай за мною.
Втроем они дошли до конца торгового ряда, там двое охранников караулили вход. Сафьяна пропустили без вопросов, ну и спутников тоже, когда торговец сказал, что эти с ним. Дальше был поворот, полутемный коридор, потом еще дверь — вход во второе крыло фермы. Оно целиком принадлежало хозяевам этого места, и ворота во двор обычно оставались запертыми. Здесь охраны не стояло, Сафьян уверенно вошел. Они оказались в небольшой клетушке, там за столом сидел пожилой мужичок, прихлебывал чай из кружки. В другой руке обрез двустволки — стволы глядят на вход, прямо в грудь вошедшему. В углу печка, на ней помятый жестяной чайник.
— Что, Сафьян, — не опуская дробовика, поинтересовался старичок, — нешто расторговался уже, за товаром сходить решил?
— Не, я потолковать. Клиент хороший, эвон. Не моего полета птица.
Сафьян посторонился, чтобы старик разглядел Мажугу с Йолей. Тот отхлебнул из кружки, поморщился… опустил обрез на колени и покачал головой:
— Проходьте.
Йоля будто затылком чуяла взгляд старика, когда они проходили дальше по коридору. За поворотом снова пошли стойла, но теперь каждый отсек был отгорожен от прохода дощатой стеной с дверью. Под ногами глухо стучал молот, что-то повизгивало, пол мерно вздрагивал — в подземелье под этим крылом был обустроен подпольный цех. Йоле в звуках сразу почудилось что-то знакомое. Такое в Харькове не раз услышишь.
— Склады? — спросил Мажуга, кивком указывая двери вдоль коридора.
— Ага, товар тута держим. Нам чуток далее.
Пройдя мимо череды запертых клетушек-складов, он остановился и обернулся к спутникам.
— Ну, правила вам известны?
— Твой процент, — ответил Мажуга, — если дело сладится. Серебряк, если холостой заход выйдет.
— Все верно, — Сафьян подставил ладонь. — Пожалуй серебряк вперед, почтенный. Остальное — уж как выйдет, ну а я тебе удачи пожелаю. Твоя удача — мой прибыток!
Получив монету, он постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, осторожно заглянул.
— Покупателя примете? Человек верный.
— Заходи, Сафьян, и человека веди.
— Да их двое, — пояснил торговец, распахивая дверь шире.
В комнате был накрыт стол, здесь тоже пили чай. Йоля, как ни озиралась, хмельного не приметила. В комнатенке окон не было, а печка грела, так что Йоле стало жарко, она распахнула плащ.
За столом трое, все разные. Один долговязый тощий парень в очках, молодой совсем, но с прочими на равных сидит. Двое других — в летах, седые, толстые. У одного сквозь седину желтые волосья пробиваются, у другого черные. Хозяева придирчиво разглядели Мажугу с Йолей, покивали. Тот старик, что с прожелтью в шевелюре, велел Сафьяну:
— Ты ступай, дальше мы сами.
Торговец убрался, как показалось Йоле, с большим облегчением, едва не бегом.
— Ну а вы, гости дорогие, садитесь, — предложил тот старик, что почернявей, — вот стулья, устраивайтесь. Чаю не желаете ли?
Третий, что моложе, молчал, но Йоля поймала на себе его взгляд.
— С каким таким вопросом к нам? Чем помочь можем? — в свою очередь подал голос блондинистый старик. Они с чернявым говорили будто по очереди. Фразу один, фразу другой, а молодой, что при них сидел, помалкивал, только на Йолю пялился.
— Имелся у меня сговор с человеком насчет товара редкостного, — заговорил Мажуга, усаживаясь, — Жаль, в те поры был я не при деньгах, разговор так разговором и окончился. Но вещица дорогая, так, гадаю, может, по сей день не продана. Если она и ныне торгуется, я бы в дело вошел. С капиталом вошел, ясно.
Старики переглянулись, посмотрели на молодого, тот кивнул.
— Сказывай, что за вещь, — велел чернявый старик.
— Ракетная установка, ракеты самонаводящиеся, детектор на металл, радиус поражения до шести километров, — говорил Мажуга четко, будто рубил, а слова были все сплошь незнакомые, чужие, Йоле даже захотелось отодвинуться от дядьки подальше.
А Игнаш выкладывал все, что вычитал в заметках Самохи в Харькове. Оттарабанил и смолк, глядя на троицу напротив.
Старики переглянулись, потом уставились на молодого, тот кивнул, яркий огонь лампы перелился по стеклам очков.
— Была вещь, стояла на кону, — ответил блондинистый. — Ты напомни-ка, человече, с кем об ней торговался-то?
— С Графом. Он, от оружейников уходя, через эти края путь держал. Знакомство у меня с ним давнее, а он в деньгах нуждался. И, на беду, у меня в делах заминка вышла, а не то я бы купил, вещь знатная.
— Все верно, — согласился чернявый старик, — торговал Граф этот товар, да опоздал ты, человече, продал ужо.
— Кому — не скажем, и не пытай, — дополнил блондинистый. — То дело секретное, нам доверено секрет хранить. Так что продана вещь, и Сафьян нынче без процента останется.
Мажуга потупился, покачал головой — жалко, дескать, обидно.
— Скажите хоть, где Граф нынче, может, сумею покупателя опередить, большую цену посулю?
Пока шел разговор, долговязый очкарик не сводил глаз с Йоли, она уж и так, и этак поворачивалась, а как ни глянет в его сторону — пялится по-прежнему. Тогда она вместе со стулом отъехала в тень и капюшон натянула поглубже. Когда Мажуна заговорил о большей цене, очкастый впервые посмотрел в его сторону.
— Тот человек, — тихо заговорил он, — что с Графом столковался, очень не любит, когда его цену перебивают. Рискуешь, уважаемый.
— Да вы только скажите, где Графа искать, — попросил Мажуга, — дальше мой ответ будет.
— Товар сторговал очень опасный человек, — заявил чернявый старик.
— Очень опасный, — отозвался блондинистый, словно эхо.
— Скажите уж, жалко вам, что ли? — неожиданно для себя самой попросила Йоля. И уставилась на молодого.
— Две тысячи серебром, пятьсот золотых, — задумчиво произнес очкарик. — Такую цену перебьешь, человече?
— Перебью с лихвой.
— Стало быть, плати процент Сафьяну да три нам.
— У меня при себе золото. Пересчитай всю сумму на гривны, что ли? — предложил Мажуга. Потом медленно, чтобы не заставлять нервничать хозяев, отогнул полу куртки, показал, что там оружия не припрятано, и уже после извлек мешочек с гривнами.
Когда старики приняли золото, молодой сказал:
— На Корабле Графа ищи, в Донной пустыне. Но недолго он там будет, едва деньги получит, снова снимется с места. Послушай, человече, мне с тобой переговорить надобно. Выйдем в коридор, а девчонка пускай здесь подождет.
— Эй, чегой-та? — встрепенулась Йоля. — Не остануся! Дядька, скажи им!
Мажуга встал и поправил ремень.
— Нет, отсюда мы вдвоем выйдем. Я, паря, вижу, что у тебя на уме. Даже не думай.
— Да ведь не твоя она, — очкарик привстал и словно вырос вмиг — росту он был немалого. — Я ж вижу. Уступи, а?
Йоля не понимала, о чем речь, но ей стало страшно, потому что очкастый глаз с нее не сводил. Она дернула Мажугу за рукав:
— Дядька, идем, что ли?
— И то верно, пойдем…
Мажуга отступил к двери, распахнул ее, пропуская Йолю, а на самом деле — чтобы не поворачиваться спиной к комнате. В коридоре он пошел скорым шагом, Йоля семенила рядом и помалкивала, хотя на языке вертелась сотня вопросов. Мажуга сам заговорил:
— Этот молодчик глаз на тебя положил. Очень удачно вышло, прямо как по заказу! Теперь ходу отсель!
Они прошли мимо старика с обрезом, тот все так же невозмутимо пил чай, и, когда гости миновали его комнатенку, сопроводил их шаги движением ствола. Вывалились в полутемный переход между бараками, и тут Мажуга чуток придержал Йолю:
— Слышишь?
За ними кто-то шел, торопливо.
— Случилось чего? — спросил за стеной старик. — Пособить?
— Не, все в порядке, сиди, — голос очкастого.
И верно, оружейный торговец выскочил в переход, увидел гостей, подошел.
— Чего тебе, паря? — спросил Мажуга.
— Человече, я не шучу, — парень запыхался, но говорил четко, — оставь ее здесь хоть на три дня, я за это с тобой человека к Графу пошлю. Моего человека Граф послушает. И золота дам. Ну?
— Отвали, — посоветовал Мажуга. Потом Йоле через плечо бросил, — ступай до поворота, там жди.
— Нет, постой! — торопливо бросил долговязый.
Что случилось дальше, Йоля не разглядела в полутьме. Очкарик резко выдохнул, сложился пополам и осел на пол.
— Ноги! — бросил Мажуга.
Они с Йолей устремились к выходу, прошли мимо охранников, зашагали по торговым рядам сквозь звуки и запахи. Мажуга задержался у прилавка Сафьяна, сунул тому несколько монет, буркнул: «Сладилось дело!» — и тут же двинул дальше, увлекая Йолю. Уже во дворе, садясь в сендер, снова повторил:
— Сладилось дело. Теперь уезжаем.
Их выпустили за ограду, не задавая вопросов, и Йоля помалкивала. Уже когда катили прочь, спросила:
— Дядька Мажуга, а дядька Мажуга, этот длинный чего хотел?
— Известно, чего. Чтоб я тебя оставил. Очень удачно вышло. Теперь никто не всполошится от нашего скорого отъезда, будут думать, что я за тебя боялся, потому и свалил быстро. Со всеми верно рассчитался, не обманул, однако поспешно уехал. Небось, уже теперь к Сафьяну приступили с расспросами.
Йоля не очень поняла, чего это означает, погладила рукоять дареной «беретты» и притихла. Мотор ревел, на ухабах трясло, в свете фар метались тени. Долго молчали, и уже когда вдалеке показались огни харьковской колонны, Йоля спросила:
— Дядька, чего они все от меня хотят, а?
— Красивая ты, — со странной интонацией ответил Мажуга. — Необычная.
Йоля выросла в трущобах, где нравы были очень простыми, она отлично представляла, что мужик хочет от бабы, на которую глаз положил, однако чтоб такое внимание именно ей — не привыкла. Всю жизнь считала себя самой, что ни есть, обычной. С такими не церемонятся, и золота за таких не сулят.
— Не дразнись, дядька. Не то и я тебе кой-чего скажу.
Йоля поняла так, что Мажуга над ней посмеивается, но подарок был ей до того по душе, что препираться охоты не возникло. Она вытащила «беретту» и погладила ствол. Мажуга задумчиво пробурчал под нос:
— Ничего не поменялось, все по-прежнему… Хороши девки харьковские… покуда молчат. А как рот разинут, никакой красоты не хочется.
Йоле бы и тут обидеться, но она смолчала, только пистолет вертела так и этак, примерялась, хороша вещица! Мажуга бросил:
— Спрячь игрушку! На будущее вот тебе правило: на человека ствол не наставляй, если не хочешь в него стрелять! Сейчас разговор будет, ты помалкивай, в спор не лезь, заноза, и мысли при себе держи.
— Так я ж молчала всю дорогу.
— То мне и удивительно. Но, чую, ненадолго твоего молчания хватит, запасец на исходе, так ты уж, сделай милость, держись.
Каратели стали лагерем у дороги, над кругом из самоходов высилась башня, прожекторы на ней глядели в разные стороны, в полосы света размеренно вплывали лопасти ветряка, и снова возносились к темному небу. Мажуга повел сендер медленней, вглядываясь в канавы, поросшие кустарником, которые тянулись вдоль дороги. Не зря глядел — из кустов показались двое карателей, один махнул рукой — узнал, стало быть. Йоля спрятала подарок в кобуру.
— Дядька Мажуга, патронов дашь?
— На месте дам. У этого пистолета магазин на пятнадцать зарядов, я уж прикинул, чтоб тебе нечасто перезаряжать. Как подумаю, что ты своими пальчиками магазин снаряжаешь, да потом его суешь в гнездо криво, да не попадаешь в спешке… Так, думаю, чтоб пореже совать пришлось.
— А что пальчики?
— Твоей ручкой только кошельки из чужих карманов таскать. Не для оружия эти пальчики. Эх, Йолька…
Тут они въехали в освещенный круг около лагеря, Мажуга вырулил между бронеходом и мотоциклеткой, ввел сендер в лагерное кольцо. Посередине жарко пылали костры, расхаживали каратели, позади башни, по другую сторону, кто-то горланил песню, отбивая такт по прикладу. Слышались смех и веселые крики. Для карателей нынче время веселое. Несколько человек обернулись, когда сендер подъехал к кострам, остальные продолжали веселье.
Из бронехода выбрались веселый Курчан и печальный Самоха — этому увальню поход был не в радость.
— Ну что, Мажуга, разузнал чего? — спросил пушкарский управленец.
— Узнал, да тебе в этой новости маловато счастья. Далеко Граф укрылся.
— Но ты узнал, где он?
— Узнал, конечно, и вещь при нем. Пока что. Покупатель уже нашелся, и вскоре с Графом встретится, ежели до сих пор не поспел. Арсенал, слыхали о таком местечке?
— В Донной пустыне… — протянул Самоха, — далеко.
— Ну, так поскоку мы вызнали, что требовалось, пора гнездо незаконных оружейников разносить! — сделал собственный вывод Курчан. Для него здесь имелась возможность отличиться, раздолбать конкурентов, стать героем-карателем. Таких в Харькове очень уважают! — Щас по ним вдарим! Слышь, Мажуга, далеко до тудова?
— Погоди маленько, еще не время выступать, — осадил парня Игнаш. — Чуток позже надо бы, чтоб под рассвет подгадать, самое сонное время. Уговор-то помнишь?
— Какой уговор?
— Живым оттуда никто не должен уйти.
На лице Курчана возникла глуповатая ухмылка:
— Уж чего-чего, а это мы — в лучшем виде! Со всем нашим удовольствием!
Не слушая уговоров выступить попозже, кудрявый пушкарь умчался раздавать распоряжения. Тут же у костров загомонили, песня смолкла, зато раздались радостные возгласы: бой — это значит, добыча, веселуха! Среди костров заметались длинные тени, каратели побежали готовить оружие и машины к выступлению.
Игнаш привалился к горячему пропыленному капоту сендера и принялся сворачивать самокрутку. Йоля следила за ним из кабины и помалкивала, она уже заметила: если дядька закуривает, значит что-то вертит в голове, и не нужно к нему лезть. Самоха топтался рядом. Вроде, хотел что-то спросить, да не решался. Игнаш пыхтел самокруткой, вспыхивал красный огонек, вокруг шумели, сворачивая лагерь, бойцы, а Йоля вдруг отчетливо осознала, что прежняя жизнь миновала, канула, и больше не вернется. Нет больше уличной воровки, грязной и нахальной, есть девица, на которую все встречные озираются, и глядят, как на диковину какую. Тем временем Самоха наконец решился:
— Игнаш, послушай, чего скажу.
— Чего?
— Ты со мной до Корабля съезди.
— Нет резона.
— Деньги, вот тебе резон.
— Самоха, я уже срубил прилично, с Асташкой уладил, мне боле не надо. И между прочим я потратился, чтобы насчет Графа вызнать. Четыре процента посредникам, цех пушкарей мне вернет. Цена товару — полтысячи золотом и две тысячи серебром, сосчитаешь, проценты.
— А ты что, неужто не хочешь на ракетную установку поглядеть, не увидеть, из-за чего столько шума? Я ж тебя знаю, ты — человек! Ты ж не угас пока.
— И что?
— Ты такое увидишь, чего никогда не видывал. Я покажу тебе, как эта вещь работает. Это не оружие, Игнаш, это…
— Песня? — подсказал Ржавый. — Ты мне уже говорил.
— Это песня, которую раз в жизни спеть можно, понимаешь? — в голосе оружейника что- странное прорезалось, невероятное для толстого выпивохи, торгующего смертью. Даже Мажугу проняло, когда пушкарь это высказал. — Прикинь, Игнаш, если не теперь, ты никогда в жизни не увидишь, никогда! Чего бы ты ни достиг, как бы высоко ни поднялся, а этой песни тебе боле не слыхать! Вот для чего ты живешь, Игнаш?
Мажуга бросил окурок под ноги, затоптал.
— У меня есть цель в жизни, и она осталась дома.
— Видел я твои цели, Игнаш. Ничего-то ты не знаешь… даже жалко мне тебя. Да что я говорю с тобой о песнях, разве ты пел когда? Эх…
Самохе не хватило слов, чтобы объяснить свои непростые мысли, и он удрученно махнул рукой. Подошел Курчан — этот тоже разве что не пел на ходу, шел, подпрыгивал, даже светился изнутри, таким счастливым был.
— Сейчас выступать будем! Расскажи, Мажуга, как это место выглядит, что там? Какая оборона, сколько человек?
— Бараки из старого бетона, вот так друг к дружке пристроены, — Игнаш показал руками, какую форму имеет постройка, — окон мало, и те кирпичом заложены, ворота плевые, а ограды вокруг считай, что нет, «колючка» натянута, это от мутафагов, разве что. Любой самоход проломит, не заметив. Вот с бараками придется повозиться. Народу с полсотни, не меньше — это те, что на виду. Ну а сколько в подземном цеху трудятся, сам прикинь. Вам, оружейникам, лучше знать, как производство налажено, какая обслуга нужна.
— А что клепают?
— Видел дробовики, пистолеты простенькие — те вроде местные. Но что на месте точат, а что привозное, под сборку, — Игнаш развел руками, — тут без понятия.
— Десятка два, а то и больше, считая водителей, и кто на подхвате, — подсчитал Самоха. — Полтора десятка, это уж точно.
— Ага, ага… — бормотал Курчан, он уже прикидывал план атаки. — Значит, оградка хлипкая, атакуем с разных сторон. А в окна не выскочить? Я к тому, чтоб не разбежались сзаду где, пока мы вход распечатывать будем.
— Мы в одном крыле были, — Мажуга подал плечами, — да и то все под лавки разгорожено, не разглядишь. Мотоциклеткам вели, по кругу чтоб разъехались, вперед не совались. Они перехватят.
Взревел мотор бронехода, водитель прогревал на холостых. Потом затарахтели мотоциклетки, а дальше уже все перекрыл рев двигателей башни. Курчан прокричал что-то, но его слова потонули в грохоте, полосы прожекторного света уже двинулись в стороны, машины карателей пришли в движение. Молодой пушкарь махнул рукой и побежал к орудийной платформе, Самоха пошел к башне.

На марше колонна вытянулась вдоль дороги. Мотоциклетки умчались далеко вперед, а сендер Мажуги оказался в середине построения харьковчан, следом грохотала на ухабах артиллерийская платформа, позади нее высилась боевая башня. Луч прожектора с ее верхушки ощупывал окрестности, скользил по плоским холмам и зарослям колючего кустарника. Ночью пустошь из желтой превратилась в черно-белую, в свете прожекторов молчаливый пейзаж казался непривычным и удивительным, особенно странно было Йоле, она в прежней жизни не знала полной темноты так же, как и яркого солнечного света. В диковинку ей была и боевая гусеничная башня — казалось невероятным, что такая громадина может двигаться, и даже довольно ходко, не нарушая походного строя.
— Дядька Мажуга, — крикнула она, перекрывая рев и грохот идущей колонны, — а как она может так быстро катить? Башня-то? Она ж тяжеленная!
— Не такая и тяжелая. Она ж не из железа, — пояснил Игнаш, — корпус больше из люминия, а сама кожами обтянута. Три слоя, не то четыре. Пуля не возьмет, а весу меньше. И не тискай пистолет! Рано еще.
Йоля послушно убрала руку с кобуры. А только очень уж приятно было ощущать под пальцами эту тяжелую рубчатую рукоять. Дареный пистолет делал девчонку уверенней, она ощущала себя сильной и… как бы это сказать, более полной, настоящей. До сих пор она была единственной такой — среди вооруженных мужчин, слабой такой, ну а теперь совсем другое дело.
Впереди чуть в стороне от дороги ударили выстрелы. Сперва автоматная очередь, потом несколько одиночных. Колонна остановилась, головной бронеход съехал с дороги, его пулеметная башня развернулась в степь, а толстый луч прожектора с башни стал шарить по округе, отыскивая цель. Из темноты вылетела мотоциклетка, блеснула в световом луче круглым боком. Водитель лихо подлетел к орудийной платформе, на обшитой листами железа площадке показался Курчан.
— Что за стрельба?
— Да на дороге какие-то! — крикнул каратель с мотоциклетки. — Увидели колонну — и в степь тикать. Да где им от нас уйти! Прижали их, заставили тормознуть и по колесам стрельнули, они теперь до утра не сдвинутся. Изрешетили им шины!
— А что за люди? Торговцы?
— Не, селюки, фермеры на самоходе грузовом! Расторговались и домой катят! То есть катили, а теперь здесь заночуют! Ну, мы вперед погнали!
Колонна снова тронулась с места. Йоля спросила:
— Дядька Мажуга, а чего это?
— Ну, как чего… Всех встречных останавливать будут, чтобы никто незаконных оружейников не предупредил. По колесам, вишь, стрельнули — теперь фермеры застряли не то что до утра, а и вовсе невесть на сколько. Пока еще кто их заметит… Если б на дороге, другое дело, утром непременно на них какие-нибудь проезжие наткнулись, а они сдуру в степь ломанули, там их и оставили…
Мажуга говорил об этом спокойно — подобные истории случались частенько. Когда харьковская карательная бригада выступала в поход, с «селюками» не церемонились. Этим еще повезло, что только шины попортили, могли бы сгоряча и перебить всех. Одно слово — каратели!
В небо выползла пузатая серебряная луна, Йоле и это было в диковину. Она то и дело высовывалась из-под крыши, чтобы получше разглядеть светящийся кругляк над головой. Ветер трепал неровно обрезанные пряди, они щекотали лоб и щеки, но девчонке это нравилось. Ветер такой, будто к самой вентиляторной отдушине башкой сунулась, но из харьковской воздушной системы воздух идет жаркий, пованивает горелым машинным маслом, плесенью и еще какой-то дрянью, а здесь — раскаленной за день сухой пылью и немного травой. Так бы и мчалась сквозь ночь, да ощупывала бы украдкой рукоять дареного пистолета.
Но всю ночь так катить не пришлось. Курчан остановил колонну, мотоциклетки разъехались с дороги в стороны — им предстояло обогнуть поселок подпольных оружейников и следить, чтобы никто не сбежал, а тяжелые боевые машины должны были атаковать ферму. До рассвета оставалось порядочно, и Мажуга посоветовал подождать, чтобы напасть в самый сонный час, когда даже самые стойкие караульные нет-нет, да и прикемарят. Однако Курчану не терпелось, он спешил броситься в бой, власть над многими людьми и грозная сила боевых машин, отданных под его начало, кружили пушкарю голову. Он заявил, что шум моторов могут услышать в поселке, поэтому ждать нельзя. Напрасно каратели, что поопытней, пытались объяснить ему, что там такой ор и грохот, что услышат разве что если из орудия пальнуть — да и то лишь в том случае, если снаряд точно в цех попадет… Йоля тоже пыталась пискнуть: «Та не, там гудят, сами себя не всякий раз расслышат!» — но напрасно, Курчан уже решил напасть сходу. Мажуга легонько подтолкнул ее к сендеру:
— Залазь, мы в сторонку отъедем, пока драка закончится.
На самом деле Игнаш только поначалу ехал в сторону от поселка незаконных оружейников, потом Йоля заметила, что он понемногу сворачивает. Сендер медленно пробирался без дороги, в полосе света перед ним плыли пологие склоны, поросшие жесткой, как щетина, травой, колючки, торчащие из твердой высохшей земли бетонные обломки, все было серым, бесцветным.
— Дядька, куда ты рулишь? Мы уже, поди, на другой стороне от этой домины длинной?
— Так и есть. Сейчас, как пальба пойдет, и до нас никому дела не будет, мы выкатим на пригорок и фары отключим, тогда гляди в оба. Я эту высотку присмотрел заранее, с нее все будет видно. Ну и убегать мимо, по оврагу, всего сподручней.
— Убегать? Да на кой нам?
— Не нам, а местным, когда их каратели прижмут. Все, слушай теперь.
Мажуга заглушил двигатель, и стало тихо. Даже гул идущей карательной колонны казался далеким и будто сглаженным — от харьковчан теперь отделяли холмы, звук дробился о склоны, отражался и как бы выравнивался, казался монотонным рычанием.
Громыхнул орудийный выстрел. Приглушенный свист завершился тяжелым грохотом разрыва. Моторы затарахтели громче. Орудийная платформа пошла на ворота в лобовую атаку, первый выстрел должен был всполошить местных и посеять панику, пока прислуга заряжала, могучий самоход выкатился на прямую наводку, ворота были прямо по ходу, но Курчан не велел стрелять. Боевая машина закованным в броню радиатором высадила перетянутые колючей проволокой рамы, служившие воротами, и влетела во двор. С хрустом и треском завалились столбы с подвешенными скелетами.
Водила ударил по тормозам, ребристые колеса взрыхлили высохший грунт, взлетела пыль, и тут пушка ударила второй раз — точно в широкий вход бетонного барака. Внутренние ворота, которые поспешно заперли изнутри, исчезли в вихре пламени. Осколки снаряда, раскрошенные створки ворот, обломки и человеческие тела взрывом швырнуло внутрь, там завыли — этот вой взлетел к ночному небу, когда стихли раскаты взрыва. Вдоль длинных стен стали распахиваться окна, освещенные прямоугольники в темноте. Там мелькали силуэты торговцев.
Два бронехода, проломив проволочную ограду, подъехали с противоположных сторон, ударили пулеметы из башенок, свинцовый град заколотил по стенам, выбивая бетонные осколки, высекая искры. Крик потонул в громыхании очередей, пушка выстрелила третий раз, теперь снаряд разорвался внутри барака. В окнах никто не решался показаться, пули, выпущенные с бронеходов, проникали в узкие окна, рикошетили внутри, прошивали насквозь тоненькие перегородки и крушили прилавки. Поначалу, после первого взрыва, торговцы устремились к входу, чтобы защищаться, второй снаряд перебил тех, кто оказался впереди, остальные разбежались.
Торговые ряды занимали один из корпусов древней фермы, его-то и атаковали каратели, ворота второго корпуса вряд ли часто отворяли, там были склады, там же в подземелье укрывалось незаконное производство. Планируя атаку, Курчан сосредоточился на том корпусе, где находились торговые ряды и где, стало быть, полно народу и полно оружия на прилавках.
С бортов орудийной платформы посыпались каратели, разворачиваясь цепью против иссеченных осколками ворот. Внутри что-то вовсю горело, в окна валил дым.
Тут распахнулись ворота во втором корпусе П-образного барака, харьковчане развернулись туда, платформа стала сдавать задом, чтобы засадить из орудия в другие, пока еще не тронутые ворота. Но сзади уже подкатила башня, лишив водителя платформы свободы маневра.
На крыше барака, в самой середине, поднялась темная фигура, человек вскинул на плечо что-то темное, наподобие трубы. Вспышка — искрящийся след протянулся от человека на крыше к радиатору орудийной платформы, там громыхнуло и расцвел огненный столб. На гусеничной башне развернули прожектор, луч выхватил из темноты человека возле распахнутого люка на крыше. Стрелки с башни ударили из автоматов…
Охваченная пламенем орудийная платформа медленно катилась назад, а каратель, управляющий башней начал разворачивать неуклюжую громадину, вывернул в сторону… из не поврежденных снарядами ворот второго корпуса древней фермы хлынул людской поток. Кто палил из автомата, кто-то бил из пистолетов с двух рук, выстрелы грохотали непрерывной и многоголосой симфонией смерти. Автоматчики карателей, спрыгнувшие на землю, встретили людской поток огнем, положили передний десяток, но их перебили и отогнали. Толпа ломилась и ломилась в ворота, оружия внутри было вдоволь, и все — торговцы, покупатели, рабочие подземного цеха — неплохо вооружились, теперь им незачем было беречь стволы и патроны. Казалось, никто не в силах остановить такой напор.
Должно быть, обороняющие успели сговориться заранее — часть бросилась в сторону, к проломленной ограде, несколько человек одновременно швырнули гранаты в орудийную платформу, мотор которой заглох. Гранаты с длинными ручками кувыркнулись в белом луче башенного прожектора и свалились на огражденный бортами кузов. Грохотнуло. Осколки с визгом и звоном посекли все, что оказалось между стальными листами.
Автоматчики с башни и те, кто залег под колесами горящей платформы, поливали очередями торговцев и рабочих, те падали один за другим, поток из ворот наконец-то иссяк. Еще один человек выбрался из люка на крышу фермы, его срезала автоматная очередь, едва он начал выпрямляться… Сверху, с гусеничной башни, двор был как на ладони — знай себе, бери на прицел мечущиеся фигурки. Тех, кто пытался уйти к ограде, перехватил бронеход. Башенка развернулась, и спаренный пулемет выкосил остатки толпы, лишь нескольким беглецам удалось прорваться и уйти в ночь… и тут рванули снаряды в ящике на артиллерийской площадке, огонь добрался туда. После этого пальба во дворе пошла на убыль.
Когда атака началась выстрелом 88-миллиметровой пушки, мотоциклетки харьковчан, до поры таившиеся в лощинах и между холмов, включили фары и двинулись к ферме, выискивая прорвавшихся беглецов. Мажуга остановил сендер вне этого наружного оцепления, но звуки боя послужили сигналом и для него. Как и говорил Йоле, он выехал на бугор и там остановился с выключенными фарами. Луна давала достаточно света, чтобы наблюдать за маршрутом, который присмотрел Игнаш. Попади он сам в переделку на заброшенной ферме, точно бы выбрал эту дорогу. Так и подпольные оружейники не дурней его — тоже, небось, здесь утекать наладятся. Если сумеют пробиться из окружения, конечно.
Издали картина схватки выглядела даже красиво — встающие огненные кусты разрывов, вспышки выстрелов, трепещущие огненные бабочки пулеметов — и все это в мечущихся лучах фар бронеходов. Потом будто белым колпаком картину боя накрыло — вниз с гусеничной башни ударил свет прожектора. Взметнулся к черному небу, прямо к блестящей холодной луне, огненный столб, когда подожгли орудийную платформу, струи пламени стали вырываться из окон горящего здания… потом и вовсе заполыхала округа. Мажуга глядел. Вот ударили очереди поближе — беглецов встретила мотоциклетка. Пулеметчик накрыл их длинной очередью, в ответ нестройно ударили ружья и пистолеты. Сквозь стрельбу пробивались крики беглецов.
— Пора, — решил Игнаш, — доставай теперь «беретту», да не смей в меня целить! Аккуратней со стволом.
— А патронов еще не дашь?
— У тебя в магазине пятнадцать, нешто не хватит?.. Ага, вот они, как чуял!
Из тени показались две согнувшиеся фигуры, мелькнули в лунном свете и снова канули в тень. Пока каратели добивали оставшихся защитников фермы, а большая часть беглецов схватилась с экипажем мотоциклетки, эти двое удирали заранее присмотренной лощинкой. Лощинка была неглубокой, из сендера, стоящего на холме, их разглядеть оказалось вполне возможно.
Сендер взревел мотором, слетая с пригорка наперерез беглецам, до них было около сотни шагов, двое уцелевших оружейников бросились в сторону, Мажуга врубил фары, теперь им было не уйти. Он вел сендер, удерживая руль левой рукой, правой надавил на макушку Йоле, как в прошлый раз, когда за ними гнались бандиты. Девчонка пискнула и сползла вниз, подобрав ноги. Сендер подпрыгнул на пригорке, лучи фар взметнулись к небу, ударил дробовик — расстояние было велико, дробь разлетелась, лишь несколько комочков свинца угодили в днище сендера, потом машина тяжело грохнулась на колеса, фары осветили беглецов, те присели, заслоняясь руками — один долговязый, другой поменьше. Сендер летел точно на них, слепя фарами. Йоля, не выпуская рукоять «беретты» и хватаясь за что попало свободной рукой, вскарабкалась на сидение, она успела увидеть, как тот, что поменьше, оттолкнул долговязого беглеца и сам метнулся в противоположную сторону, поднимая двуствольный обрез. Мажуга бросил машину вправо — к рослому, фигура человека словно прыгнула навстречу, он вскинул пистолет, капот ударил его в бок, смял и опрокинул, Мажуга крутанул руль, но не успел — низкорослый оружейник выстрелил из второго ствола. Йоля заорала, когда дробь заколотила вокруг нее, но от стрелка девушку отделяла кряжистая фигура Мажуги. Игнаш зарычал, разворачивая подпрыгивающий на ухабах и обломках бетона сендер. Низкорослый попал в луч света, швырнул в Мажугу разряженный обрез и метнулся в сторону. Мажуга ударил по тормозам и вымахнул из подпрыгивающей, все еще скачущей по камням машины. В правой руке блеснуло длинное дуло кольта.
Йоля попыталась встать, но свалилась от рывка, когда сендер подпрыгнул в последний раз перед тем, как замереть. Лучи фар были направлены в сторону от беглеца, его силуэт в лунном свете казался облитым серебром. Он вытаскивал из-за пояса пистолет. Мажуга приземлился перед ним, под каблуками хрустнул гравий. Оба выстрелили одновременно. Пистолетная пуля ударила Мажугу в грудь, он пошатнулся. Ржавый успел разглядеть, как топорщатся на груди противника вшитые в куртку панцирные пластины и метил по ногам. Пуля раздробила низкорослому колено, он завалился набок, продолжая вдавливать спусковой крючок, пули ушли вверх. Мажуга двинулся к упавшему, стреляя на ходу.
Долговязый оружейник, сбитый сендером, перевернулся на бок и застонал. Мажуга встал над упавшим противником и всадил последнюю пулю в голову.
Долговязый сел, вскинул пистолет… уронил. Его качало, левой рукой он оперся о землю, и никак не мог взять прицел — правая дрожала, его самого шатало. Пистолетное дуло плясало, Йоля глядела расширившимися глазами в черный кружок ствола.
— Йоля, у меня патроны закончились. Что ты будешь делать? — спросил Мажуга.
Она двумя руками направила «беретту» в сидящего беглеца, и ствол в ее руках ходил ходуном, так же как и у контуженного долговязого. Йоля завизжала и выстрелила. Пуля ударила человека в грудь, он завалился… завозился на земле, разгребая пыль, подтянул под себя руки, уперся… Мажуга наблюдал и не пытался помочь. Йоля выстрелила снова, долговязый дернулся, потом еще выстрел, еще… Йоля заплакала, моргнула, смахивая слезы, и выстрелила еще раз. Ее противник дернулся и снова попытался подняться.
— На нем куртка с панцирными пластинами, — спокойным голосом объяснил Мажуга. — На мне такая же, меня он не подстрелит, а вот ежели поднимет ствол — ты перед ним. Так что делать станешь?
Чужак повернулся на бок, завозился энергичней, он больше не пытался встать, зато вскинул пистолет, рукоять он держал двумя руками и ствол почти не дрожал.
— Стреляй в голову, — посоветовал Игнаш.
Йоля всхлипнула, прицелилась, зажмурилась и выстрелила. Ее пуля выбила оружие из руки долговязого. Тот взвыл, сжимая вывихнутую кисть. Поднялся на четвереньки и пополз в темноту, вихляя тощим задом. Мажуга пошел следом. Обогнул сендер, зашагал шире, настигая оружейника. Тот заполз за обломок бетонной стены, косо торчащий из грунта. Мажуга шагнул за ним, грохнул выстрел кольта. Йоля хныкала и смахивала слезы тыльной стороной ладони — то одной рукой, то другой попеременно, рукоять «беретты» она сжимала по-прежнему. Показался Мажуга, он обыскал мертвеца и возвращался, подкидывая в ладони увесистый кошель. Йоля, опустив пистолет на дверцу сендера, следила, как коренастая фигура проступает из темноты. Игнаш подошел, швырнул звякнувший мешок на сиденье и стал заряжать кольт.
— Дядька, что ж ты мне врешь? — перехваченным голосом спросила Йоля. — Был у тебя патрон. Зачем обманул?
— Иногда и обманывать надо, если для пользы дела. — Мажуга сунул оружие в кобуру. — И ты заряди магазин. На вот тебе патронов-то.
— А зачем?
Йоля опустила «беретту» на колени, и обеими руками провела по лицу, утирая мокрые дорожки на щеках. Подарок ее больше не радовал.
— Нужно, заноза, очень нужно было это сделать. Обязательно нужно, чтоб ты сама. Лучше так вот, пока я рядом, а то мало ли, что… В жизни всякое случается, иногда нужно в башку стрелять, а ты не можешь.
— Дурак ты старый, — без выражения, усталым бесцветным голосом произнесла девчонка.
Ей хотелось сказать гадость, разозлить Мажугу, оскорбить, задеть, чтобы хоть что-то почувствовал, чурбан бездушный. Но она ошиблась, Игнаш не обиделся.
— Потому и старый, что не дурак. Дураки молодыми помирают. Хочу, чтобы ты дожила хоть до моих годов, для этого не только метить нужно из пистолета, но и стрелять, куда наметила. Ну ладно, может после когда поймешь. Этот случай не последний был…
Мажуга вытащил кисет, стал сворачивать самокрутку, полез в карман, вытянул зажигалку и задумчиво бросил, будто к самому себе обращаясь:
— Может, оно бы и хорошо, что оружие над тобой пока власти не имеет, а мне вот… если кому башку пулей разнести — не вопрос. Ствол сам руку ведет, спусковой крючок сам под палец ложится, будто не я кольтом управляю, а он мной, — чиркнул колесиком, прикурил, выпустил струйку дыма, серебристую в лунном сиянии. — Зато я живой остался… после всего.
— А иначе нельзя? — жалобно спросила Йоля. — Чтобы не так, но и живой остаться?
— Надо бы иначе, да не получается, в этом мире. Злой он, и злому в нем легче. Трудно не озлиться, очень трудно. Ты уж постарайся не злой остаться, заноза, а? Не гаси в себе свет.
Помолчали. Потом Мажуга напомнил:
— Магазин снаряди.
Йоля вздохнула, выщелкнула магазин и стала, пыхтя от усилий, заталкивать патроны.
— Завтра пистолет будешь разбирать, чистить, — снова заговорил Игнаш. — Все же ты ему хозяйка. Разнимешь на части, заглянешь ему в самую душу, станешь лучше оружие понимать. Только помни: ты ему в душу глядишь, а оно, оружие то есть — в твою тоже смотрит. Не дай оружию завладеть душой. Оставайся светлой. Но оружия не бойся.
— Я оружия не боюсь, я с Харькова.
Мажуга не ответил, пыхтел самокруткой, роняя рыжие искорки, смотрел в сторону — как поднимается зарево над горящей фермой. Девчонка поглядела на его профиль, подсвеченный красноваты огоньком самокрутки. Он показался ей и впрямь ржавым, в точном соответствии с прозвищем, старым показался и изношенным, будто самоход, на котором многие тысячи верст отмотали по бездорожью и грязи. Или как ствол, из которого разные владельцы положили сотню человек. Как оружие, пережившее многих хозяев. Может, об этом он и толковал, когда говорил странные слова про свет в душе? Может, слишком мало у Мажуги этого света в душе осталось?
Игнаш докурил, швырнул окурок под ноги и наступил на него. Потом поглядел на Йолю. Та как раз закончила с «береттой», вогнала магазин на место и сунула оружие в кобуру.
— Ты их узнала?
— Когой-та?
— Этих двоих, которых мы здесь уложили? Не вспомнила? Ну и напрасно, нужно внимательней глядеть, кто в тебя стреляет. Хозяева они были этому месту. Верней, хозяин и его охранник доверенный. Помнишь того молодого, что тебя хотел? Я ему еще срамное место отбил в коридоре?
— Так тот со стекляшками…
— Ну а как бежать, он стекляшки снял. А второго не вспомнила?
— Это который чай пил? И с обреза во всех входящих метил?
— Он самый. Они, видишь, толпу наперед пустили, под пулеметы, а сами тишком — и в степь, покуда каратели их работников очередями клали. Если бы я эту лощинку заранее не присмотрел, так и утекли бы. Хорошо ли они придумали?
— Злобно.
— Вот ты этому длинному в башку не стрельнула. А он злобный. И пистолет у него был, в тебя метил. Не, ты молчи, не отвечай, заноза, я ж знаю: у тебя всегда есть, что сказать, но по большей части дурости какие-то. Молчи уж, а сама думай, почему старый дурак Мажуга все тебе так раскладывает и почему не рискует последний патрон из кольта выпустить, хотя ты рядом, а у тебя полный магазин.
— Думаю я! Не бормочи, все ужо обсказал, хватит.
— Вот и думай.

До рассвета просидели в сендере, так решил Мажуга, сказал: каратели сейчас распалились в бою, лучше подальше от них держаться. По округе колесили мотоциклетки, шарили фарами между холмов, одна выехала и к их стоянке. Мажуга фар не выключал, так что их сендер издалека было видать. Из-под похожего на ведерко кожуха высунулся стрелок, спросил, не видели ли кого из беглецов. Мажуга указал застреленного старика и сказал, что за стеной второй валяется. Больше никто не появлялся.
Когда солнце начало подниматься над степью, огромное и розовое, Мажуга завел двигатель. Йоля потянулась, жмурясь под утренними нежными лучами.
— Поедем к Самохе, — сказал Игнаш, — ты не высовывайся и не свети особо. Лучше всего, сиди тихонько в сендере.

Толстый управленец сидел на подножке раскуроченной и закопченной орудийной платформы. Ноги он поставил на стальную трубу, в одной руке была бутылка, к которой Самоха время от времени прикладывался, в другой кусок пирога.
По двору сновали каратели. Они занимались привычным делом, собирали и сортировали трофеи, обыскивали захваченный цех, волокли из подвалов инструменты, оборудование и заготовки. Добычу складывали в две кучи: одна — то, что повезут в Харьков, другая — то, что нужно уничтожить на месте. Кучи оказались примерно одинаковыми. Двое механиков, откинув помятый броневой щит, ковырялись в моторе платформы, еще один накручивал круги около зданий — осваивал сендер, прежний хозяин которого сейчас лежал среди других мертвецов — их снесли под стену, в тень.
Мажуга въехал во двор через один из проломов в стене, подкатил к платформе и затормозил. Самоха, приветствуя, поднял бутылку и, завершив движение, поднес горлышко к губам. Он жмурился на солнце, заливавшем половину двора, другая половина тонула в длинной и широкой тени, которую отбрасывала гусеничная башня.
— Ну, как тут?
— Тут порядок, Игнаш, как на кладбище, — управленец рыгнул и указал вереницу окровавленных тел, выложенных в ряд под стеной фермы. — А Курчан спекся. Вишь, говорил я ему: не лезь вперед, не суйся, сперва постреляем из орудия… мы ж пушкари или как? Так нет же, полез. Гляди, чего они с платформой сделали, некрозное семя!
— И чем это?
Самоха задумчиво пошевелил ногами, перекатил в пыли толстую трубу, на которую поставил башмаки.
— Сперва из вот этого засадили, потом, когда толпой ломанулись, гранатами добили. Эй, мужики, что с мотором? Сумеете запустить? Или помощь из цеха кликать надо?
— Управимся сами, факт! — откликнулись из-под капота, — на месте починимся, токо времени уйдет…
— Нет у нас времени, — печально объяснил Самоха, обращаясь больше к Мажуге, чем к механикам. — Если верно, что Граф в Донной Пустыне, нужно нам туда без отсрочки. Я тут команду оставлю, пусть неспешно чинятся, в платформу барахло захваченное грузят, а мы с остальными на юга двинем. Ты ж с нами, Мажуга? Соглашайся, что ли, а то и вовсе тошно. Курчан, дурень молодой, не вовремя сгинул, а я не управлюсь там. Кто-то пошустрей нужон. Поехали, Игнаш, поехали!
Самоха хлебнул из бутылки.
— А цех не зря громили. Видал, чего они здесь успели наладить? Вона, труба у меня под башмаками, видишь? Там пружина сильная, взвел ее, закинул в дуло гранату — и пали себе, как из пушки. Граната тож не простая, пороховой заряд сзаду. О, какое чудо учудили. Сперва пружина гранату выбрасывает, потом заряд полыхает! Я эту штуковину в цех отошлю, пущай производство налаживают. Неча такие штуки где попало клепать, это пушкарского цеха промысел, и точка!
— Ну что ж, послужил, я значит, цеху пушкарей. А я ведь тебе этот рынок сдал, это у меня последнее, что оставалось, что со старого времени храню. С прежней работы, сыскарской. Я про них давно знал, да не было случая это знание продать. Теперь уж все, теперь новые времена, новые люди, не услежу за ними, староват я для нынешних-то…
— Вот и поехали со мной, Ржавый, когда ты еще себя молодым снова почувствуешь, а? Что тебе та ферма? Пыль там и скука, небось, впрямь заржавеешь.
— Молодым, говоришь…
— Ага, — Самоха откусил пирог и, задумчиво жуя, уставился на Ржавого.
— Может, и прав ты. Хм, молодым…
— Во! — Самоха обрадовался, взмахнул бутылкой. — Сегодня же и выступим! А платформу здесь покину, пущай ремонтируют, сколько надо. Слышали, мужики? Ну, пару мотоциклеток для прикрытия, людей, чтоб добычу грузили. А мы — в путь! И скорей бы оно все закончилось, что ли…
Тут, описав очередной круг, подъехал сендер. За рулем сидел скалящийся во весь рот каратель.
— Эй, Штепа! — заорал Самоха, взмахивая рукой с остатком пирога. — Глуши мотор, мутафаг бешеный, глуши, я сказал! А ну, иди сюда, чтоб тебя некрозом обсыпало!
Йоля даже присела, так хрипло и страшно заругался добрый с виду толстяк. Каратель тоже услыхал, затормозил и выскочил из сендера. Его ощутимо качнуло, парень был, похоже, пьян. Самоха резким движением, будто досылал снаряд в казенник орудия, втолкнул пирог в рот и энергично заработал челюстями. Штепа подошел и встал перед начальством, демонстрируя в ухмылке желтые прокуренные зубы. Самоха, краснея от натуги, пропихнул в горло плохо прожеванный кусок и снова заорал:
— Ты шо, гад, укурился? В дымину! В дымину укурился, некрозное чучело, ты шо творишь, урод? Опять дурь где-то сыскал?
Штепу брань не смутила, все так же улыбаясь, он развел руками:
— А шо ее искать, родимую, по-над забором аж кустами выперло! Они, дурни, здешние, ее не курили, видать. Токо шкелетов над кустами вешали.
Мажуга пояснил:
— Они с-под мертвяков дурь не обрывали, боялись, видно.
— Ну а этому все до мутафаговой мамы, — ткнул в Штепу бутылкой Самоха. — Вот такой он, укурится, и давай чудить. А в бою первый, за то и не наказываем… Штепа, не пали бензин зазря, возьми сендер, обкатай окрестности, собери мотоциклетчиков, до полудня выступим ужо. Новая работа у нас наметилась, понял, рожа твоя кривая?
Улыбка, и до того широкая, теперь просто разнесла штепину рожу в ширину.
— Ага, понял, Самоха, я усе понял!
Вихляющей походкой пушкарь направился к сендеру, споткнулся, едва не упал, но взобрался за руль. Слова управленца слышали и другие каратели, возившиеся с трофеями. Они радостно загомонили, предвкушая новые развлечения.

Часть 3. Преследователи

Собирались каратели долго, и, когда колонна выступила в путь, солнце уже стояло в зените. Самоха оставил на разоренной ферме восемь человек, чтобы закончили дела. Кроме ремонта орудийной платформы предстояло погрузить трофеи в захваченные грузовики, уничтожить все, что не получится взять с собой и снести мертвецов в подвал. Хоронить их — большой труд, этим каратели не станут заниматься…
Теперь Мажуге не было смысла держаться в стороне от колонны, и он пристроился в середине, между гусеничной башней и бронеходом. Далеко впереди пылили мотоциклетка, другая катила в хвосте, чуть отстав. Еще две оставили на ферме, поскольку поврежденная платформа нуждалась в мобильной охране. Зато Самоха взял в поход два трофейных сендера. Каратели пересели в них, а на освободившееся место в десантных отсеках бронеходов поставили бочонки с бензином. Предстоял переход по пустынным диким местам, и пушкари хотели иметь запас горючего.
Поначалу каратели веселились, перекликались в пути, хотя голоса едва пробивались сквозь грохот тяжелой гусеничной башни. Потом жара, пыль и монотонность пейзажа сделали свое дело — мало-помалу шутки стихли, самоходы катили, окутанные белесым пыльным облаком, ветер разносил его, растягивал длинным хвостом по тракту. Вокруг расстилалась Пустошь, желтая, бескрайняя, монотонная. Кое-где попадались выбеленные ветром и кислотными дождями руины, изредка встречались фермы, окруженные чахлыми посевами. Стояла жара. Воды здесь никогда не было вдосталь, а теперь и эти скудные потоки иссохли, под вечер раскаленный воздух дрожал, очертания руин плавились и текли вдоль горизонта.
Йоля заснула и проспала едва не до вечера. Прежняя ночка выдалась беспокойной, да еще жара разморила. Сперва довольно долго сендер Мажуги оставался в тени гусеничной башни, потом дорога свернула к югу, солнце стало припекать еще яростней, а тень ушла… К тому времени девчонка уже дрыхла, сендер трясло на ухабах, Йоля сползала на сидении все ниже, но не просыпалась. Снилось ей оружие.
Под вечер колонна добралась к заправке, которой распоряжались москвичи. Сама заправка — целый поселок из времянок и палаток, разбитый около двухэтажного здания, все это обнесено оградой, сложенной из бетонных плит, ржавых поломанных самоходов и обломков разрушенных зданий. Для прочности ограду досыпали землей и укрепили вбитыми кольями. Охраняли поселение бойцы топливного клана. Колонна, замедляя ход, подкатила к воротам, остановилась в отдалении. Между головным бронеходом и воротами осталось сотни три шагов.
Штепа на трофейном сендере поехал сговариваться с московскими. Так просто карательной колонне не позволили бы въехать в ограду, слишком уж грозный вид имели харьковские боевые самоходы. Тут Йоля проснулась. Зевая и потягиваясь, села.
— Дядька, попить нету? Пересохло все внутри, прям пустыня там. Эта, как ее? Донная, во!
Мажуга протянул флягу с теплой водой, предупредил:
— Много-то не лакай.
— Угу… — напилась, утерла рот рукой. — А чего встали? Где это мы?
— Заправиться нужно. Виш, московские боятся, ворота заперли.
— Так что, не допустят нас?
— Сейчас узнаем. Человек поехал договариваться.
Сендер Штепы подкатил к запертым воротам, и каратель, задрав голову, стал перекрикиваться с охраной стоянки.
— А чего, — спросила Йоля, — не могли наши просто разнести эти ворота, да и въехать? У нас — вон, сила!
— За этими тоже сила стоит. Это ж из Москвы, топливных королей люди. С ними цеховым ссориться нельзя. Харьковские оружие под себя взяли, а московские — топливо. То и другое — власть над Пустошью. Ни без топлива, ни без оружия ничего не добьешься, так двум властям сговориться потребно. Пойми, топливо — тоже оружие, и тоже власть имеет.
Штепин сендер покатил задним ходом, потом развернулся. Самоха выбрался из люка в задней части гусеничной платформы, над которой высилась башня.
— Ну, чего они? — спросил управленец, когда Штепа лихо затормозил рядом, обдав начальство густым облаком пыли.
— Едва портки на намочили, как мы показались! — каратель оскалил желтые прокуренные зубы в ухмылке. — Ничо, дадут заправиться, токо сказали, пусть по одному чтоб наши въезжали, а башню вовсе не допустят внутря. Да она и в ворота не пролезет, поди!
— А ты насчет цены сказал?
— А чо насчет цены?
— Некроз тебе в печень! — рассердился Самоха. — Мы ж оптовые покупатели, нам скидка положена! Ты сказал им? Нет? Вот рожа твоя опухшая! Ладно, щас сам порешаю… Эх, надолго мы тут застрянем. Эй, мужики! Отгоните башню с дороги, ветряк запускайте!
Самоха затрусил к головному бронеходу, стукнул в броню, ему отворили люк, и толстяк стал карабкаться по крутым ступеням. Сверху его подхватили мускулистые руки и помогли взобраться. Башенка завертелась, разворачиваясь спаренными пулеметными стволами назад. В таком положении бронеход медленно покатил к воротам.
Гусеничная башня откатила в сторону и встала. На верхней площадке показались каратели, занялись ветровым генератором.
— Дядька, я пройдусь немного, — попросилась Йоля. — Этот толстый же щас торговаться с заправщиками будет? Так мы тут надолго.
— От сендера на три шага, не дальше, — с недовольством в голосе позволил Игнаш. — А лучше сиди на месте.
— Та чего ты? Боишься за меня, что ли?
Мажуга не ответил, потянул из кармана кисет. Йоля выбралась на дорогу, скинула плащ. Далеко она не стала отходить, послушалась.
Ворота заправки распахнулись, впуская бронеход, потом створки снова сомкнулись. Каратели стали выбираться из машин, кто просто прохаживался по дороге, несколько человек принялись выгружать из башни пустые бочонки. Раз громадину в ворота не впустят, придется тару завезти на заправку в бронеходе. То один, то другой боец косился на Йолю, та отворачивалась. Простояли довольно долго, наконец ворота распахнулись, выпуская заправленный бронеход, ему на смену покатили сендер и мотоциклетка. Пока ждали, на дороге стали собираться грузовики и сендеры — тоже собирались на заправку, да теперь пришлось ждать, пока управятся каратели.
Наконец подошла очередь сендера Мажуги. Йоля запрыгнула на сиденье, они покатили в ворота. Самоха не уехал со своим бронеходом, остался, чтобы расплачиваться поочередно за каждую единицу техники.
Внутри, пока Мажуга заливал бензин, Йоля то и дело ловила на себе взгляды московских охранников. Наконец не удержалась:
— Дядька, Мажуга, да чего они все так пялятся? На мне что, картинка какая нарисована? Чего они зенки свои таращат, будто диковину увидали?
— Любуются они. А ты лучше плащ накинь.
— Так жарко же! Печет солнышко!
— А взгляды чужие не пекут? Ты уж что-то одно теперь выбирай.
Йоля подумала, забралась в сендер и буркнула:
— Может, мне теперь такой капюшон, как у призренцев, завести?
— Может, и так…
— Да что со мной такое? Нет, дядька, ты все же объясни!
Игнаш закончил заливать бензин, махнул рукой Самохе, тот рассчитался с московским счетоводом. Так Йоля и не дождалась ответа. Разговорился Мажуга уже после, когда карательная колонна покинула заправку и покатила дальше, подыскивая удобное местечко для ночлега. Йоля уже снова клевала носом — укачало. Тут Игнаш заговорил.
— Странное с тобой дело, заноза.
— А? Чего?
— Мужики с тебя глаз не сводят, хотя вроде и фигурой ты не вышла, и волосы тоже, прям холмовейник, а не башка… Слушай, кто тебя так обкорнал?
— Сама, кто ж еще… Ножиком подрезала.
— От. Нет, глядишь — вроде, ничего такого, а как отмыла тебя Ористида, как ты вышла тогда, белая, тонкая… Не могу я объяснить, но ты такая стала, как будто с Луны свалилась. Ни пылинки на тебе, ничего. Как и не из Пустоши нашей. Как и не человек вовсе.
— Тю, — Йоля похлопала по одежде, посыпалась пыль, — гляди, вот пылинки! Человек я!
— Это верно, — Мажуга не смеялся, — но вот какая-то ты тонкая… даже не знаю, как сказать.
— Зато Ористида у тебя толстая, — буркнула Йоля.
На том разговор и закончился.
Заночевали в стороне от заправки — так настояли москвичи, чтобы присутствие карателей не пугало клиентов. В путь тронулись до рассвета. Колонна шла с грохотом и скрежетом, на привалах механики стучали молотками, орали друг на друга, ругались. То и дело возникали какие-то неполадки, их приходилось устранять на ходу. Самоха, трезвый, потный и злой, препирался с водителями, да Йоли никому не было дела, к ней привыкли и перестали пялиться при любой оказии. Зато она увидела много нового — например, упряжных манисов. В харьковской округе ящеров держали кое-где на фермах, но в город на них не ездили, очень уж не любили эти зверюги харьковский воздух. Зато здесь на дороге нет-нет, да и встречалась повозка, запряженная здоровенным зверем. По дороге попадалось и другое, что казалось харьковской девчонке в диковину. Как-то на холме, довольно далеко, она приметила одинокую фигуру, вроде человеческую, но будто перекошенную — стоял кто-то, сутулясь, разглядывал проходящую колонну. Мотоциклетка съехала с дороги, помчалась к холму, и тот, кто наблюдал оттуда, вдруг опустился на четвереньки, развернулся и пропал, только пыль взметнулась.
— Что это было, дядька Мажуга?
— Мутафаг дикий.
— А похож на человека.
— Не, заноза. Это мы на мутафагов похожи.
Чем дальше, тем мрачнее делался Игнаш, Йоле становилось трудней его разговорить. Она успела слегка загореть, а на третий день пути стал облазить нос — шкура с него облетела, показалась другая — смешная, розовая. Потешно же, а Мажуга не смеялся, и это Йолю стало беспокоить. Смурной сделался спутник. Лишь изредка заговаривал. Буркнет что-то и опять надолго умолкает.
Например, такое:
— Быстро движемся. Здесь торговый караван раза в три больше времени бы потратил на дорогу.
— А почему, дядька?
— Потому что колонна. Никто не посмеет на дороге встать.
Скажет такое и молчит. Йоле уже самой приходилось додумывать, что Ржавый имел в виду: что нет нужды опасаться налета грабителей или кетчеров. Торговый караван разведку бы высылал вперед, ждал, пока проверят, нет ли засады, а то и пострелять пришлось бы. Харьковским же карателям даже самые отчаянные бандиты сами дорогу уступают.
Чем дальше, тем суше и безлюдней становилась округа. Наконец каратели достигли Моста. За ним лежала Донная Пустыня, в которой в старые времена, до Погибели, плескалось Черное море.
Въезд на Мост стерегли две башни из залитых бетоном древних самоходов. Сверху наблюдали охранники с ружьями.
Колонна, не доезжая несколько сот шагов до башен, остановилась, затормозившие боевые самоходы окутались белой пылью. Пыль здесь была другая — легкая, летучая, Мажуга объяснил, что это высохший ил. Когда над Донной Пустыней поднимается ветер, громадные тучи этой пыли несутся в небе, а в них, в тучах, блещут молнии и носятся чудовища, до поры спавшие в толщах ила.
Самоха, красный и распаренный — упрел в жарком нутре башни — вылез наружу, пересел в сендер к Штепе и поехал сговариваться с таможенниками. Донная Пустыня, которая в старину была морским дном, лежала куда ниже, чем южный край равнины, а склоны впадины крутые, по ним тяжелая техника не пройдет. Местные пользовались и другими путями, но харьковским самоходам подходил только древний бетонный Мост — длинный и пологий спуск, так что пришлось заворачивать сюда.
Когда Самоха стал торговаться с таможенниками, одетыми в коричневые рубахи и брюки, те поначалу шли в отказ. Их старший, жирный киборг с железной ногой, лучась улыбочкой, твердил:
— Ваши самоходы нам дорожный настил побьют, да еще, чего доброго, весь мост обвалят! Это ж какая тяжесть! Да еще гусеницы вместо колес, побьют, поломают полотно!
— Да мы на низкой скорости проедем, — уговаривал Самоха, — и башня не тяжелая вовсе, не с железа она, а кожаная, только шкелет в ней внутри люминевый.
Самоха и старшой таможенник были похожи — оба приземистые, толстые, и разговаривали с похожими интонациями. И оба оказались одинаково упрямыми да прижимистыми.
— Невозможно, — стоял на своем киборг. Прижимал ладони к толстой груди, глядел сочувственно, будто бы жалеет харьковских, но твердил все то же. — Не могу позволить.
— Да и не позволяй! — не выдержал первым Штепа. — Мы так проедем.
— Как это — так?
— А без твоего позволения! Нешто остановишь? Погляди на башню, виш, какая красота! А в ней автоматы, с верхней площадки твои ворота, как на ладони видны! Сверху-то! Сумеешь ее задержать?
Киборг улыбался по-прежнему. Башня и впрямь выше ворот, случись бой, охрана ее не задержит, зато на узком мосту харьковчане потеряют возможность маневрировать, окажутся между стен, там им туго придется. Понимал это и Самоха. Да и вообще, заводить ссоры с обитателями Моста — глупое дело. Вся Пустошь Мостом пользуется, и все платят.
— Да уймись ты, рожа! — отпихнул он Штепу. — Ты пойми, таможня, я ж за порчу полотна дорожного заплачу. И арбузов накуплю, и припасов всяких. Вашим, мостовским, от меня сплошной прибыток!
С этими словами он вытянул из-за пазухи звякнувший мешочек. Снова затеялся торг, в конце концов киборг отозвал Самоху в сторонку и там оружейник вручил ему несколько монет «отдельно за порчу дорожного полотна», что не помешало таможеннику, когда они возвратились к столу, слупить с харьковчан полуторную плату. Наконец сговорились окончательно. Самоха отсчитал монеты, и харьковчанам велели проезжать, но тихонько. Когда колонна миновала ворота и вступила на Мост, Йоля только успевала головой вертеть в разные стороны — столько диковин! Справа и слева от серого полотна дороги тянулись постройки, чудно одетые местные жители лениво наблюдали за тем, как движется через Мост карательная колонна. Дальше были видны столбы, их верхушки торчали над кровлями. По решеткам, закрепленным на столбах, вились бледно-зеленые побеги, там и сям со стеблей свешивались мясистые крупные шары — водяные арбузы. Вдоль сеток тянулись соединенные лестницами помосты, по ним расхаживали работники, передвигали ветки, ставили подпорки под те, которые опасно провисли. Если арбуз дозрел, аккуратно отделяли от стебля и спускали вниз. Многоярусные ажурные конструкции обвивали шланги и трубы, из них, капля по капле, сочилась вода. Еще выше, над висячими садами, кружились ветряки. Крупные длинноклювые птицы проносились в белесом небе, издавали резкие крики. Из-за обилия воды жара здесь чувствовалась не так, как на равнине, зато было душно и влажно.
Когда справа показался просвет между зданиями, Йоля привстала, чтобы глянуть вниз — но много не разглядела, увидела только, что решетки и трубы уходят под бетонный настил. Игнаш объяснил, что воду подают с земли, это последнее место перед спуском в Донную Пустыню, где влага подходит близко к поверхности, здесь и запасаются в дорогу. Причем берут с собой не только воду, но и арбузы, которые еще называют на Мосту «флягами», поскольку лучший способ сохранять влагу в пустыне — прихватить в путь местные водяные арбузы. Поэтому здесь придется сделать остановку, купить запас.
Гусеничная башня притормозила у четырех вертикально стоящих цистерн, увитых побегами водяного арбуза, на бетон спрыгнул Самоха. Постоял немного, разминая поясницу, потом махнул рукой: проезжай дальше!
Башня, качнувшись, тронулась с места, а пушкарь остался у обочины. Мотоциклетки и один из бронеходов он отправил дальше, вслед за башней, второй бронеход и сендеры свернули на площадку перед цистернами.
— Стой! — скомандовал Самоха. — Глуши двигатели. Игнаш, пригляди здесь, я схожу поищу проводника, заодно выясню, что почем. Воды нужно запасы сделать, переход по пустыне, как-никак ожидается.
— А я слыхал, — подал голос Штепа, — не воду нужно, а арбузы в дорогу брать! А еще…
— И я слыхал, — оборвал его управленец, — вот найму проводника, пусть он и объясняет, на что следует монеты потратить. Ох, и введут меня здесь в расход…
Самоха похлопал себя по груди, там звякнуло. Во внутренние карманы жилета толстяк рассовал кошели с добычей. Конечно, каратели, когда разоряли подпольный цех, большую часть денег растащили, но и в цеховую кассу, которой в походе распоряжался Самоха, тоже перепало. Толстяк, прихватив с собой Штепу, вошел в дверь, прорезанную в боку цистерны.
Йоля выбралась из сендера, походила вокруг, разминая ноги. Налетел сухой ветерок из пустыни, прогнал испарения, сразу стало жарче. Йоля плащ из-за жары больше не одевала, и теперь почувствовала, что голову припекает. Вытянула платок, подарок Луши, и обмотала вокруг головы, затянув узел сбоку.
Отсутствовали пушкари довольно долго, потом появились, сопровождаемые еще двумя. Рядом с Самохой вышагивал здоровенный старик в холщовой рубахе, перетянутой толстым ремнем из шкуры маниса, и холщовых штанах. На ремне болтался широкий тесак без ножен, два клинка поменьше и кобура с обрезом. За плечами на ремне — длинное ружье. Буйные седые патлы схвачены вышитым ремешком. Обут в тяжелые сапожищи с отворотами.
Другой спутник Самохи казался полной противоположностью громадному старику. Тощий пацан, кожа да кости, в коротких портках и босой, смуглый, востроглазый, суетливый. Пока старик делал шаг, этот успевал скакнуть три раза — и все в разные стороны. Единственное, что оказалось между ними общего — у обоих на груди болтались вышитые бисером треугольные кожаные мешочки, от которых исходил кисловатый аромат.
— Этот вот нашим проводником будет, — ткнул пальцем в старика Самоха, — Аршак его звать. Ну и парнишка при нем, вроде как ученик.
— Тусклого солнца, путники, — гулким басом объявил дед. — Сопровожу к самому Кораблю, а захотите, так и дальше, в самую безводную смертельную пустыню. Токо слухать меня и делать чо скажу, тогда без потерь возвернетеся. И запасу! Запасу побольше с собой!
— Да ладно, понял я про запас, — отмахнулся Самоха, — щас вот и веди, поглядим, кто тут чем у вас торгует.
— Сейчас только один и торгует, — прогудел проводник. — Четыре дни ужо… Не, пять. Пятый день ныне пошел, как один Пузырь арбузами торгует. Другие были торговцы, нету их. Не торгуют боле, а крабов кормят забесплатно. Под Мостом. А арбузами один и торгует теперь, Пузырь. Всех выжил, пузан, один остался.
Старик преподнес свою новость как что-то забавное, но харьковчане были не в курсе местных раскладов и шутку не оценили.
Самохе было жарко, он распахнул жилетку и велел:
— Ну так веди к этому Пузырю, так даже проще, ежели выбора никакого нет.
Аршак пожал необъятными плечами.
— Игнаш, идем со мной, — попросил Самоха, — а и то совета спросить не у кого.
— Я с вами, — Йоля спрыгнула с капота сендера, — половину Пустоши уже проехала, ничегошеньки не увидала! Хоть тут чего погляжу.
Штепа остался с пушкарями за старшего. Несмотря на развеселый нрав и неизменную идиотскую улыбку, управленец ему почему-то доверял.
Аршак зашагал вдоль дороги, по которой сейчас неторопливо катил грузовик, харьковчане пошли следом, мальчишка дикарь, как веселый щенок скакал около них, то забегал чуть вперед, то отставал, но носился кругами около спутников. Его черные волосы, заплетенные в косички, прыгали на голове, падали на глаза, но ничуть пацану не мешали.
— Вот он, Пузырь! — объявил проводник, указывая толстого торговца, удобно устроившегося в беседке, увитой побегами водяных арбузов. — С ним теперь дело имейте.
Пузырь вполне соответствовал своему прозвищу — круглый, мягкий, лоснящийся, просто волдырь, а не человек.
— А, добрые оружейники! Я видел грозные боевые самоходы, под колесами которых содрогался Мост и едва не сыпались с веток арбузы и плоды мамми! — торговец поднял пухлые руки в приветствии и даже сделал вид, что пытается встать. — Сегодня добрые оружейники сделают меня счастливым, они купят большой запас в дорогу! Опасная дорога по Донной Пустыне, и фляжек нужно запасти немало, ведь в пути может приключиться всякая беда! Конечно, я с радостью помогу вам подготовиться к трудному переходу, все для вас, все для вас! Лишь бы путь ваш оказался приятен.
— Приятен, — хмыкнул Самоха, — это через пустыню-то? Где чудища да людоеды? Ладно, говори цену.
— Очень хорошая цена, очень просто сосчитать, одна фляжка против одной монеты, если добрые оружейники возьмут сто фляжек, это им обойдется в сто монет, совсем просто! Платите монеты, и товар вам доставят немедленно, куда пожелаете! Мои рабы загрузят, чтобы добрым оружейникам не пришлось утруждать себя!
— Они у Квадрата остановились, — подсказал Аршак.
Пузырь рассеянно покивал и уставился на Йолю, он только сейчас обратил внимание на девушку. Та отвернулась. Она уже начала привыкать к всеобщему вниманию, даже надоело чуток.
Самоха осведомился, какие монеты здесь в ходу, прикинул курс гривны… и кивнул:
— Беру сто пятьдесят. В самом деле, дорога опасная, мало ли что.
Потом, сопя, полез под жилетку, вытащил кошель, подкинул на ладони, покачал головой, полез за другим, а первый сунул в брючный карман. Пузырь следил за этой процедурой очень внимательно и улыбался сладко-сладко. При этом то и дело искоса поглядывал на Йолю. Пушкарь подошел к столу и стал отсчитывать деньги. Улыбка Пузыря несколько потускнела. Если бы харьковчане хоть немного знали этого приторно-сладкого болтуна, то поняли бы, что он сейчас ужасно разочарован. Торговец несколько дней назад установил монополию на арбузы и взвинтил цены. Когда покупатели принимались возмущаться или жаловаться, Пузырь получал удовольствие. Но Самоха цен не знал, казенных денег при нем было довольно, и он спешил. Долгие речи Пузыря казались оружейнику досадной задержкой — заплатить бы скорей, да и двигать к Кораблю.
Пока Самоха выкладывал на стол монеты, а Пузырь разглядывал Йолю, мальчишка, ученик Аршака вился вокруг, точно муха, заглядывал пушкарю в руки, отбегал в сторону, щупал побеги арбузной лозы, обвивающие беседку Пузыря — словом, ни мгновения не оставался на месте. Йоля, глаз которой был на подобные номера наметан, заметила, что смуглый дикарь, ловко сунул руку в карман Самохи и вытащил кошель — тот, что пушкарь отложил, прежде чем рассчитываться. Йоля прикинула, куда молодой сейчас рванет и стала медленно сдвигаться в сторону. Игнаш краем глаза следил за ее перемещениями.
Ученик Аршака, завладев монетами, отступил, сунул кошель себе за спину, под ремень, перетягивающий портки, и засеменил бочком, удаляясь от Самохи. Йоля, мимо которой молодой проскочил, сунула руку ему за спину, и выдернула добычу. Дикарь ничего не почувствовал, он проскользнул за громадную фигуру Аршака и там остановился, пританцовывая и кривляясь. Самоха закончил рассчитываться, Пузырь кликнул приказчика и стал многословно объяснять, чтобы тот доставил груз покупателю, да пусть поспешит, и пусть выбирает самые крупные и спелые фляги, потому что большому покупателю — большие арбузы!
Игнаш положил Йоле ладонь на плечо и указал взглядом на управленца. Сам он не заметил, что дикарь залез в карман оружейника, но успел увидеть, как монеты вторично сменили хозяина и узнал кошель. Остальное домыслить было проще простого. Понял ли Пузырь, что происходит, или нет, было непонятно, за Йолей он наблюдал очень внимательно и вполне мог приметить приключения кошелька.
Йоля подошла к отдувающемуся потному Самохе и подергала за рукав:
— Дядька Самоха, а дядька Самоха, это ж ты уронил! На-ка возьми! Осторожней надыть с денежкой, народ здесь ненадежный!
Оружейник растерялся и стал старательно упихивать деньги поглубже в карман жилетки, Аршак окинул ученика задумчивым взглядом, а Пузырь снова развеселился.
— Ай, какая хорошая девочка, очень, очень шустрая, очень! Ты, добрый человек, — толстый палец указал на Мажугу, — сколько хочешь за эту девочку?
— Не продается, — буркнула Йоля, настроение снова испортилось. Да что ж они все от нее хотят? — Дядьки, пошли отседова.
На обратном пути проводник с мальчишкой немного отстали, и когда харьковчане сворачивали за угол, обходя цистерну Квадрата, Йоля, оглянувшись, успела увидеть, что Аршак, ухватив ученика за длинные косички, отвешивает ему тумаки да пинки. Наказание незадачливого воришки было вполне в духе харьковских трущоб, и единственная мысль, которая в этот миг пришла ей в голову: правильно она патлы обрезала всегда, зря Игнаш бранился, вот как раз ради таких случаев и следует волосья стричь.
Пока Аршак занимался воспитанием ученика, Игнаш пошептал Самохе на ухо, тот кивнул и сказал: «Ага!» О чем шла речь, Йоля не поняла, потому что они добрались к парковке, на которой оставили своих. Там происходило вот что: каратели, собравшись кучей, весело болтали и посмеивались, указывая друг другу пальцами на Штепу. Тот лежал на грязном бетоне подле сендера и блаженно жмурился, над ним вились мухи, но настроения Штепе это никак не портило. Он пел. Мотив выходил веселый, можно сказать, лихой, и голос у Штепы сделался вдруг высоким, чистым, только ни слова разобрать было невозможно.
— Чего это с ним? — Самоха с подозрением оглядел веселую толпу. — Опять накурился, что ли? Или он на каком языке другом поет? Он что, языкам обучен?
— Подошел какой-то оборванец из местных, пошептались они, — объяснил один из карателей, пулеметчик с бронехода. — Штепа ему монет дал, а потом вдруг хлоп — и лежит, поет.
— Что, прямо на землю повалился?
— Та не, сперва на капот, это уже потом с капота брякнулся. И ничего, он даже не заметил!
Харьковчане снова рассмеялись. Игнаш подошел поближе, нагнулся и распахнул на груди певца жилетку. С плеча Штепы свисал вытянутый сморщенный комок коричневого цвета.
— Это что? — Самоха тоже подошел глянуть.
— Мамми, дурь такая, сильней травы раз в двадцать.
— Сними ее, Игнаш.
Ржавый взялся за коричневую полосу, вывернул, потом дернул — мамми отделилась от тела Штепы, на плече остался слегка кровоточащий порез.
— В кровь проникает, — пояснил Мажуга. — Уже успело долбануть. Теперь до ночи ему весело будет.
Тут показались невольники Пузыря — везли на ручных тележках арбузы. Потом явился Аршак с учеником. На смуглой мордахе следы побоев были не очень заметны, но досталось мальцу крепко. Впрочем, резвости молодой не утратил, вертелся и скакал по-прежнему. Проводники отправились в Квадрат за поклажей. Вернулись быстро, старик нес заплечный мешок, молодой — суму на ремне через плечо. У обоих к поясам были подвешены фляги, ученик вооружился тесаком, наподобие того, что болтался на поясе Аршака, но вдвое меньшим.
Самоха принял фляги по счету, потом велел:
— Значит, так. Этого урода в бронеход, вот ты сендер поведешь, — ткнул пальцем в стрелка, который рассказал, отчего Штепа поет. — Грузитесь, я сейчас.
Тряся потными боками, оружейник убежал в Квадрат, вернулся с бутылью. Одышливо сопя, подошел к сендеру Игнаша и протянул бутылку Йоле:
— Держи, красавица. За кошель, что вернула. А ты, Игнаш… ну, не знаю, как ты ее разглядел, грязную, но девка — просто золото. Все, щас тронемся. Эй, Аршак, давай в сендер, да не в мой, а в тот, другой! И пацану своему вели, чтоб угомонимся. Резвый больно.
Пока Игнаш слушал, как распоряжается Самоха, Йоля быстро, пока Ржавый не помешал, выдернула пробку и хлебнула. Тут Мажуга спохватился и отобрал бутыль.
— Сладкое, — заявила Йоля, вытирая губы, — я такого еще не пробовала.
Игнаш осторожно отпил глоток.
— Арбузное вино, что ли? Я тоже покуда не пробовал, а слыхал много.
— Ладно, давай сюда, я заслужила, это мне! Мое!
Мажуга подумал и возвратил вино, сказав:
— Только много не пей, а то развезет на жаре, будешь, как Штепа, песни распевать. И кто тогда за самохиным золотом проследит?
Харьковчане и проводники расселись по местам, машины стали выезжать со стоянки. Йоля сделала еще один глоток — чисто из упрямства, потом закупорила бутылку. Мажуга верно рассчитал — она бывала достаточно рассудительной, если ей доверять. Вот если запрещать — точно бы назло поступила, пусть и во вред себе.

Харьковчане собрались за выездом с Моста. Самоха велел всем выйти из самоходов и слушать проводника. Аршак гулко откашлялся и завел рассказ о том, какая она ужасная, эта Донная пустыня. Особенно упирал на то, что без опытного проводника нельзя вглубь соваться, и что мудрый Самоха поступил очень верно, наняв именно его, Аршака:
— Потому я этот ил вдоль и поперек истоптал, все эти места мне ведомы, и сколь разов я от тварей местных отбивался, а сколь с людоедами схватывался — не сосчитать! Все тут знаю, все покажу, все разобъясню!
— Людоеды нам — что? Они ж дикари, а у нас — во, сила! — выкрикнули из толпы карателей.
— Людоеды эти места знают, и хоть сила ваша велика, а лучше опасайтесь. И уж чтоб без моего слова никто не совался на ил. В нем твари живут, опасные, ядовитые. Гады всякие, зверье. Бывают и такие, с которыми биться невозможно, только убечь вовремя — вот спасение, но к таким я вас не поведу, пройдет ваш караван по местам поспокойней. И там будут опасности, да я уберегу, токо слухайтесь моего слова. Как покатим по илу, из самоходов — ни на шаг. Без моего ведома ни до ветру чтоб не ходили, ни покурить-подышать, а то знаю я вашего брата! Когда на привал встанем, тоже меня слухать. Кому чего надо, спрошайте, я для того с вами иду, на вопросы отвечу, от беды уберегу.
Пока старик вещал, Йоле было скучно. Она разглядывала безжизненный пейзаж, волны и перекаты монотонно-серого цвета. Изредка среди ила попадались на глаз камни и выбеленные солнцем да кислотными дождями кости. Вдруг она заметила — камень шевелится. Небольшой камень, высушенный, как и вся округа, с кулак размером, да и формой наподобие кулака, округлый такой весь. Камень сдвинулся с места. Не покатился, и плавно переполз чуть ближе. Потом — еще. И еще. Живой камень. Йоля сделала шаг навстречу булыжнику. Тот чуть качнулся и сдвинулся, скользнул по иловой корке. Йоля снова шагнула, и камень тоже пополз. Мажуга оглянулся, увидал, что девчонка идет на ил, поспешил следом. Проследив ее взгляд, тоже разглядел движущийся камень, вскинул кольт. Пуля чиркнула камень по округлому боку, он подпрыгнул, перевернулся и шмякнулся в ил. Завозился, завертелся, отрастил пять тонких ножек, и, хромая, проворно заковылял в сторону, качнулся, погружаясь боком в серый грунт, и провалился, только облачко пыли взметнулось на том месте.
Когда Мажуга выстрелил, все обернулись, хватаясь за оружие, но иловая корка уже успокоилась.
— Шо?
— Что такое?
— Почто стрелял?..
— Камень живой, с ножками, — объяснила Йоля.
Тощий ученик Арашака вприпрыжку поскакал к тому месту, где камень погрузился в ил, присел и стал разгребать пыль.
— А ему не опасно в ил лезть? — спросил Самоха. — Мальцу-то?
— И ему опасно, но не так, чтоб, — непонятно ответил Арашк.
— И как это так?
— На нем кохар, вот на мне тож, — старик показал пахучий мешочек, висящий на груди, приподнял на тесемке и повертел, чтобы все разглядели. — Энти штучки местные дикари носят, и их твари не трогают. Верней сказать, не трогают без причины, но если раздразнить, подранить, там — то, конечно, любая тварь озлится, невзирая на кохар. Дух из этого кулька выходит особый, или еще что, но помогает. Мой кохар очень сильный, я его с людоедского вождя снял, с которым у нас большая битвы вышла.
Чернявый ученик подбежал, тряся косичками, и вручил Аршаку тоненькую белую палочку. Старик взял двумя пальцами, повертел и поднял, чтобы всем было видно:
— Краб это был! Лапу отстрелили, он сбег. Кусается он так, что и ногу оттяпать может — взрослый если, а этот был молодой, любопытный, вот и сунулся под выстрел. Однако живым сбег и, как подрастет, сможет бед еще наделать. Стерегитесь, в пустые нет ничего доброго, все что непонятно — то и опасно. Что движется — то и опасно.
— А ежели не движется? — спросил каратель.
— Значит, затаилось, ждет случая. Тоже, стало быть, опасно. Я не шучу, не смейтесь. Кто сегодня смеется, завтра может крабов накормить. Падаль они уважают, вот что.
— Как звать твоего малого? — поинтересовался Самоха.
— А кто его разберет, волосатика смуглого! У дикарей имена такие, что не враз и повторишь. Я Угольком зову, он отзывается.
Парнишка закивал, тряся косичками.
— Он что, из этих, из людоедов, что ли?
— Ага. Только его из племени выгнали, вот и пристал ко мне.
— За воровство, небось и выгнали, — прошипела Йоля на ухо Мажуге. — За то, что воровать не умеет.

Потом стали рассаживаться по самоходам. Аршак занял место в трофейном сендере, который и возглавил походную колонну. За ним катили мотоциклетки, бронеход, сендеры, потом гусеничная башня. Замыкающим тоже был бронеход. Проводник заверил, что на такой большой конвой дикари напасть не посмеют, но если кто отстанет — быть беде. Опять же ехать нужно, держась за ним — куда головной сендер, туда и остальные, так что пусть держатся колеи. Начался марш. Сперва сендер с Аршаком катил довольно резво, потом скорость упала. Мажуга пояснил Йоле, что неподалеку от Моста более или менее безопасно, тварей распугали. В жизни же как? Охотник в любой миг может превратиться в добычу. И любая пустынная тварь, если зазевается, попадет на сковородку или в кипящий котелок. Другое дело, что не все съедобны… Зато дикари Донной Пустыни, в отличие от тварей, держатся рядом с Мостом, здесь им, людоедам, самая добыча. Но на конвой оружейников они напасть не посмеют. А вот дальше начинаются места не исхоженные, дикие.
— Хотя, — добавил Ржавый, подумав, — это дорога к Кораблю, здесь частенько проезжают, так что дикарей опасаться нужно больше, чем гадов, которые в ил закопались.
— А что в том Корабле? Что он такое? Почему туда ездят? — Йоле было жарко и скучно, хотелось поговорить.
— Корабль посередине Соленого Озера стоит, — принялся пересказывать Мажуга то немногое, что знал о конечной цели их странствия. — До Погибели корабль это и был, плавал по морю, которое теперь высохло. А сейчас там люди живут. Арсенал там, место такое, где оружием торгуют… Ну и Арена там.
— А это чего?
— Людей и мутафагов стравливают для потехи, многим нравится, нарочно приезжают поглядеть. Рынок оружия, опять же.
— Незаконный? Вроде того, который мы разнесли?
— Мы? Хех… Ну да, вроде, только больше раз в пятьдесят. Народу на Корабле уйма, оружия полно, там каратели не развернутся. Придется Самохе как-то добром решать. Вот он и грустит заранее. Опять же, пушку, орудийную платформу, то есть, пришлось покинуть, а без нее в Корбаль — как попадешь? Он железный, обшивка там потолще, чем на наших бронеходах. Да и качеством получше. Договариваться придется, чтобы выдали Графа.
— А сумеют договориться?
Тут Мажуга отвечать не стал. Похоже, его самого этот вопрос занимал.

Для ночлега Аршак наметил каменистую площадку посреди которой ржавел невесть когда брошенный самоход. Проводник выбрался из сендера и велел никому не соваться. Колонна остановилась в походном порядке — как ехали, так и встали, в линию. И ждали, покуда старик обойдет вокруг старой железяки, осмотрит место. Уголек носился за ним, переворачивал камни, заглядывал в каждую трещину, вскарабкался на ржавый самоход. Солнце уже опустилось к ровной линии горизонта, окрасило иловую корку в красный цвет, плоскую равнину пересекли тени, теперь от каждого, даже небольшого камушка, тянулась длинная серая полоса.
Наконец Аршак позволил въезжать на каменную пустошь. Самоходы поставили в круг, по распоряжению проводника расстелили между машин брезент.
— Вот по нему и гуляйте, — разрешил старик, — но лучше сидите на месте и на ил лишний раз ни ногой.
Уголек притащил капот от старой развалины, на этом ржавом стальном листе развели костер, там расположились проводники. Пушкари и верили старому, и сомневались — что ж тут опасного? Ни звука кругом, ни движения.
— Вот и радуйтесь, что ни звука, — отрезал Аршак. — Здесь все, что угодно, может смертью обернуться. Пустыня на вас смотрит, кого бы взять, выбирает.
Самоха строго оглядел карателей, снова напомнил, чтобы проводника слушались. Потом стемнело, тени, которые наподобие маленьких ночей таились под камнями, выросли, расползлись и слились в одну большую ночь. На фоне ярко-синего неба, утыканного звездами, силуэты боевых самоходов казались нагромождением черных камней, на башне собрали ветряк, запустили, включился прожектор. Тишина и безлюдье подействовали и на разбитных карателей, бойцы загрустили, никто не орал, не шутил и песен не распевал, как обычно бывает на привале. Поужинали и забрались в башню да самоходы, задраив напоследок люки, так тоже настоял Аршак. Только несколько человек заночевали в сендерах. Йоля с Мажугой решили остаться снаружи, хотя Самоха и звал в башню, к себе.
Игнаш боялся, что к девчонке ночью кто-то из карателей может сдуру полезть, а она просто не хотела в духоту и вонючий смрад, какой всегда стоит внутри боевых самоходов. Прошла ночь спокойно, на башне часовые, часто сменяясь, глядели за округой, вертели прожектор. В центре, под ржавым остовом старой машины, горел скудный костерок… Под утро сделалось холодно, поднялся ветер. Йоля проснулась от того, что замерзла, нащупала свернутый плащ — тот самый, в который поначалу велел нарядиться Мажуга. Развернула, стала укутываться, и ей почудилось какое-то движение среди складок. Она замерла, и тут же поднял голову Игнаш:
— Что?
— Та, ничо, вроде… Ай! Ай-й-й!
Йоля завизжала от боли, пронзившей правую икру, вскочила, запрыгала на сиденье, тут же на сендер лег луч прожектора — каратели на верхушке башни несли караул на совесть, всполошились сразу. Мажуга выпрямился с кольтом в руке, заметил, как шевелится плащ, который Йоля уронила, и выстрелил в копошащийся комок. Выстрел разбудил карателей, заскрипели бронированные дверцы, раздались встревоженные голоса. Йоля ныла, зажимая пораненную ногу, между пальцев сочилась тонкой струйкой кровь.
Игнаш стволом кольта подцепил складки простреленного плаща, стянул в сторону — на пробитом пулей сиденье валялся краб. Пуля прошла сквозь самый центр круглого панциря, тварь подыхала, но еще вяло шевелила лапками и щелкала клешней. Мажуга распахнул дверцу и пинком вышвырнул дрянь на камни. Лапок у краба было пять, одной не хватало. И размером он был — точь-в-точь как тот, которого Мажуга подстрелил неподалеку от Моста.
У прогоревшего, едва чадящего дымком костра встал Аршак, почесался, скинул одеяло. Разглядев краба, громко объявил:
— А говорил я, не нужно снаружи ночевать, лучше по самоходам запереться. Пустыня не шутит.
Уголек сел рядом и принялся усиленно тереть кулаками глаза, но Йоле показалось, что вредный дикарь не спал вовсе.
— Слышь, дядька Мажуга, а это он краба мне подсунул. Слышь, что ли?
— А ты как думала, заноза? Ты у него кошель сперла, а он так спустит?
— Я сперла? Я сперла? Да это он же сам первый!..
— А ты вторая.
— Я для всех, я для наших… для своих… — Йоля даже растерялась. Надо же, как дядька дело повернул — сперла!
— Ладно, не пищи. Давай ногу, погляжу. Ого… Ну, ты вот что, зубы стисни, будет больно. Если заорешь, всех разбудишь, весь лагерь сбежится на тебя глядеть.
Когда он промокнул порез смоченным в водке бинтом, Йоля только охнула — очень уж не хотелось, чтоб сбегались все.
Потом Мажуга бинтовал располосованную крабьей клешней ногу, а Йоля подвывала — но тихонько, вполголоса. После этого Игнаш велел ей выпить арбузного вина и спать.
— А я еще посижу, — сказал, — погляжу, что тут да как.
Больше до рассвета никакой тревоги не возникло, однако колонна не досчиталась Штепы. Он, придя в себя под утро, полез из бронехода по нужде, прошел два шага из круга, да и свалился ничком. С башни часовой его видел, но больше ничего не заметил. Когда к карателю подбежали и перевернули, он уже не дышал.
— Эй, проводник, — позвал Самоха, — что с ним приключилось?
Старик пожал плечами:
— Пустыня его забрала.
— Эт я вижу, но как? От чего человек помер?
— Не знаю, — равнодушно ответил Аршак.
— Как же так? Живешь здесь и не знаешь?
Старик снова пожал плечами. Лицо его оставалось непроницаемым.
— Ладно, — управленец махнул рукой. — Закопайте Штепу, да двинем дальше.
— Нет, нет! — вот тут Аршак всполошился сразу. — Не копать! Копать нельзя! Камнями завалим! И в путь погоди, начальник, не спеши выступление командовать. Буря будет, здесь переждать надобно. Здесь место получше.
Самоха с сомнением глянул в чистое, даже можно сказать, гладкое небо… но смолчал. Йоля все пыталась перехватить взгляд Уголька, но тот, хотя и скакал вокруг самоходов, как обычно, на девчонку не посмотрел ни разу. Это лишь укрепило ее подозрения.

Непогода пришла внезапно. Горизонт начал темнеть — сперва незаметно, потому что солнце встало, с рассветом пришли свет и жара. Только западный край пустыни постепенно заливался темнотой, будто туда солнечные лучи не попадали. Медленно-медленно темная пелена стала наползать, приподниматься над горизонтом, будто чистое голубое небо затягивал полупрозрачный полог.
Самоха велел всем укрываться в закрытых самоходах, проводник не соврал, что-то надвигается. Каратели, напуганные смертью Штепы, и без того наружу совались неохотно, так что приказ выполнили поспешно. Аршак прошелся вокруг бронированных машин, указывал, какую щель заткнуть, где подогнать получше. На бойницы верхних этажей гусеничной башни не предусматривались заслонки, их затыкали тряпками, ветошью и старой одеждой. Лопасти с ветряка сняли, барахло, установленное снаружи, закрепили получше, сендеры накрыли отрезами брезента. Игнаш с Йолей перебрались в башню к Самохе. А небо темнело все быстрей, ветер усилился. В щели стало заносить крошечные частички ила… Проводник с Угольком остались снаружи, харьковчане поглядывали на них сквозь узкие щели в броне. Старик с пацаном развернули одеяла, забрались в сендер и накрылись одеялами как пологом. Поверх еще кусок брезента накинули, зацепив за крюки на бортах сендера. Самоха велел задраивать последние дыры, но ветер проникал в щели, нес иловую пыль, совершенно закупорить башню все-таки не удалось.
Вой за броней нарастал, многослойные кожаные стенки башни, натянутые на каркас из люминевых трубок, задрожали, как бубен, в сочетании с ревом ветра и рассыпчатой дробью, которую выбивали песчинки, это звучало как дикая музыка. Башня стала слегка раскачиваться под ударами бури. Каратели, набившиеся на второй этаж, поспешили спуститься в нижний отсек, там было тесно, люди сидели и стояли в духоте вплотную друг к другу, жаркий насыщенный иловой пылью воздух обвевал их. Йоля решила сидеть наверху, Игнаш тоже остался. Сперва внизу разговаривали, харьковчане повышали голос, чтобы перекричать рев и треск, потом смолкли — пустыня выла сильней. Ветер врывался в щели, закручивал внутри стен спирали и петли, вихрем вились струйки илового праха, лезли в нос и горло, не давали вздохнуть. Йоля стянула платок с головы и обмотала лицо, Мажуга стряхнул куртку и накрыл ею голову. А вокруг башни уже не ревело — гром шел настоящий. Что-то оглушительно трещало, ухало и раскатисто громыхало вокруг, верхушка сооружения ощутимо раскачивалась. Хотя гусеницы не отрывались от грунта, башню трясло, ее каркас гнулся, скрипел, визжал — но эти звуки были совсем не слышны в грохоте стихии.
Налетел новый порыв урагана, скомканную ветошь, которой каратели заткнули бойницу, выбило, как снаряд из пушки, в башню ворвался ворох частичек ила, а в открывшемся проеме показалось серое небо, исчерченное зигзагами потоков мелкой пыли. Прокатился раскат грома, фиолетовая зарница блеснула совсем рядом, ослепила. Небо рвалось в башню, силилось протиснуться внутрь, в темное душное нутро, запускало пылевые щупальца, тянулось к людям. Порывы ветра били сквозь щели, словно клинки.
— Дядька! — заорала Йоля. Прижимая платок к лицу, чтобы не задохнуться в этой пыльном мареве. — Дядька-а-а! Ты говорил: небо красивое-е-е-е!!!
— Смотри!
Игнаш чуть распахнул полы куртки, которую набросил на голову, и указал пальцем в светлый прямоугольник бойницы. По грозному черному небу величественно проплывали гигантские крылатые силуэты, огромные, широченные, тень их могла бы накрыть башню целиком, если бы светило солнце, но солнца не было, все стало серым.
— А-а! Что оно такое?!
Игнаш молчал, притихла и девчонка. Оба заворожено наблюдали, как чудовища, проплывают сквозь вихри и бьющие из черного неба молнии, взмахивают треугольными крыльями, перестраиваются на ходу, взмывают к серому небу и ныряют к серой земле. Одно из них плавно снизилось к соседнему пригорку, качнуло округлой головой, слишком маленькой для таких здоровенных крыльев, под ним завертелся песчаный смерч, а тварь снова взмыла к клубящимся в вышине тучам. В полете скатов было нечто такое, что притягивало взгляд, не позволяло отвернуться или закрыть глаза, эта картина пьянила и очаровывала, хотелось вырваться наружу, под ветер и потоки иловой пыли, окунуться в них, словно в бескрайний океан, броситься, очертя голову, взмыть ввысь, раскинув руки…
Мажуга встряхнулся, помотал головой, прогоняя наваждение. Качаясь под ударами ветра, встал, подобрал затычку, выбитую бурей, и шагнул к бойнице. Ветер упирался, противился его усилиям, но он сумел вогнать ветошь на место. Рев, грохот и скрежет будто ножом отхватили — шум мигом стих. Да и буря, похоже, шла на убыль. Летающие звери неслись в ее хвосте, ловили последние выдохи урагана, чтобы раскинуть чудовищные черные крылья…
Мало-помалу шум стал стихать, башня больше не пыталась оторваться от земли, и бока ее гудели тише под напором слабеющего ветра. Наконец Игнаш решился выдернуть затычку из бойницы, в лицо пахнуло сухим теплым ветром, насыщенным белесой иловой пылью. Но это уже не было ураганом и не пугало невероятной мощью.
Мажуга оглядел пустыню — все вокруг было равномерного серого цвета: и земля, и небо, и боевые машины конвоя, припорошенные илом. Он прошел к лестнице, вскарабкался к верхней, открытой, площадке и поднял люк. На голову просыпался песок, Мажуга выругался, пожелав пустыне провалиться в некроз. Откинул крышку и вылез наверх. Йоля, отняв от лица платок, следила за тем, как он выбирается наружу, потом поднялась следом.
— Эй, чего там? — окликнули снизу, из ходового отсека.
Мажуга огляделся. Полог, перекрывавший трофейный сендер, зашевелился, отполз в сторону, с него обильно осыпалась пыль, ее тут же подхватил ветерок и понес над серой пустыней. Показалась черная голова, облепленная спутанными косичками, потом шея и плечи. В волосы Уголька набился мелкий прах, смуглый парнишка выбрался из-под брезента и встал на сиденье, он был с ног до головы покрыт пылью, будто слеплен из ила, только черные глаза живые на землистом лице. Под сендером ветер нанес холмик песка, да и другие самоходы были погружены в грунт почти до колесной ступицы, будто вросли в землю и успели пустить корни.
В нескольких десятках шагов от погруженного в пыль бронехода лежал скелет большущего зверя — скалился плоский череп, длинные лапы разбросаны в стороны. Шагов десять от морды до кончика хвоста. Кости выглядели так, будто их обглодали совсем недавно, на них даже кое-где остались бурые и багровые клочья, сплошь облепленные иловой пылью.
Рядом с Угольком выпрямился Аршак, стал хрипло откашливаться и вытряхивать песок из бородищи и буйной шевелюры, стянул ремешок, стягивающий волосы — и с его головы сбежал целый ручей мелкого песка.
— Эй, старый! — окликнул проводника Мажуга. — Наружу-то можно? Или как?
— Ты уже снаружи, — прогудел Аршак. — Вниз пока не слазьте, поглядеть надо, чего ветром принесло.
Уголек спрыгнул на песок и вприпрыжку поскакал вокруг сендера, потом пробежался между замерших самоходов, присел, разрыл ладонями песок, вскочил, побежал дальше, снова нагнулся над какой-то находкой, что-то подобрал и запихнул в суму, висящую на боку… потом еще и еще раз. Круг внутри строя замерших самоходов постепенно покрылся мелкими отпечатками его ног, впечатление голой чистоты сглаженного ветром грунта стала исчезать.
Игнаш с Йолей наблюдали за его перемещениями. Всякий раз, когда Уголек приближался к башне, Йоля перегибалась через борт боевой площадки — метилась плюнуть на утыканную пропыленными косичками башку, но случая так и не представилось. Тогда она, порывшись в карманах, отыскала ржавую гайку и швырнула в спину проводнику. Попала между лопаток, Уголек почесался и потрусил дальше.
Облазив круг, парнишка помчался снаружи, обежал самоходы, потом возвратился к центру вскинул голову, принюхался, тряся косичками… Уголек ни на миг не оставался на месте, будто его носило ветром. Да и сам он, мечущийся, вертящийся, окутанный облаком пыли, которая летела с косичек, казался осколком пронесшейся бури — смерчем, который по какой-то причине отстал от урагана и задержался здесь.
— Ну, чего там, Игнаш? — позвал снизу Самоха.
— Погоди, пусть проводники осмотрятся.
— Да вылазьте, только осторожно, потихоньку, — разрешил Аршак. — Малый ужо облазил все, ничо не заприметил.
Каратель приоткрыл дверцу бронехода и выглянул.
— Не опасно щас тута?
— В пустыне всегда опасно, — отрезал Аршак. — А теперь здесь не опасней, чем обычно. Прошла буря, миновала.
Пушкарь медленно и очень осторожно спустил с подножки ногу, пощупал мягкий слой илового наноса, поставил сапог. Потом ступил другой ногой, ничего не произошло. Каратели полезли из стального нутра наружу. Арашак, проваливаясь по щиколотки в мягкий слой ила, побрел за учеником.
Уголек тем временем носился снаружи, вот он подбежал к скелету, присел, стал тыкать пальцем и переворачивать мелкие кости. Потом подскочил, потрусил от лагеря в пустыню. Теперь и Мажуга с Йолей заметили — несколькими десятками шагов дальше лежал еще один скелет. Вроде, похож на человеческий, но на таком расстоянии не разберешь. Уголек покопался там в песке, выдернул из грунта кусок арматуры, поднял над головой. Старик подошел к нему, они стали вполголоса обсуждать находку, передавая арматурину из рук в руки.
— Идем, — бросил Йоле Игнаш и полез в люк.
Харьковчане разбрелись к своим машинам, стали сбрасывать с них песок, отряхивать сиденья. Игнаш тоже занялся сендером, Йоля делала вид, что помогает — выводила по теплому пыльному борту узоры пальцем. При этом она то и дело оглядывалась.
— Чего косишься?
— Да черномазого этого высматриваю. Ну, как снова затеет крабами швыряться? Это ж он тварюку подкинул в наш сендер.
— Он, конечно. Нога-то болит?
— Есть маленько, но стерплю.
— А оглядываться-то зачем?
— Как увижу, что крадется, стрельну.
— Хм… Прямо вот так и стрельнешь? И куда ты ему метить станешь?
— Не твое дело, дядька Мажуга.
— Ну, может, и не мое. А вот разозлишь проводников, бросят они нас среди этого ила, куда мы денемся?
Йоля задумалась, даже брови наморщила от мыслительных усилий. Наконец решила:
— Ладно, погожу с этим делом. На обратном пути, когда ужо Мост покажется, тогда стрелять буду.
Проводники закончили обсуждать найденные в иле останки и возвратились к колонне.
— Хорошая дорога! — объявил Аршак. — Можно ехать!
— А что вы нашли? Мертвяк, вродь? — окликнул старика Самоха. Толстяк так и не решился вылезти из гусеничной башни, и теперь орал с подножки.
— Мертвые, да. Поедем, начальник, хорошая дорога! Пока чисто и до темна далече, ехать нужно! Давай приказ заводить!
— Погоди. А от чего мертвый? Что его сгубило?
— Пустыня его забрала, — невозмутимо ответил Арашк.
— Это чего ж… и Штепу пустыня забрала, и этого, со зверем, тоже?
— Пустыня любого забрать может. Поедем, пока дорога хорошая.
Так ничего от проводника не добившись, управленец махнул рукой, поморщился — болит рана-то — и приказал заводить. Колонна двинулась по «хорошей дороге». Небо снова было светлое, солнце палило нещадно, Йоля стала клевать носом.
— Эй, заноза, не спи, — окликнул Мажуга, — а ну как этот мутафаг снова в тебя крабом швырнет? Или чего похуже? Я видел, он после бури какую-то дрянь в свою сумку собирал! А ты в него стрелять собиралась в этом случае?
— Так и быть, можешь ты в него стрельнуть… — позволила Йоля, — покуда я сплю.
Надвинула платок пониже, чтобы глаза прикрыл, повозилась на сиденье, устраиваясь поудобнее, и задремала. Колонна под рокот двигателей и треск иловой корки продвигалась по ровной, будто раздавленной гигантским прессом, пустыне. После бури слой ила сделался гладким, лишь кое-где из серой массы торчали кости и добела высушенные побеги пустынного коралла. Попадались ржавые железяки, в которых уже невозможно было признать части самоходов, владельцев которых, конечно, тоже «забрала пустыня». Позади колонна оставляла широкую полосу взрыхленного песка, пустые бутылки и обглоданные корки водяных арбузов. Солнце поднялось в зенит, броня стала раскаляться, ветерок, сперва приносивший облегчение, теперь обдавал жаром, как из печи… Йоля несколько раз просыпалась, хлебала из фляги, и снова засыпала. Да и что делать в пустыне?
Когда жара стала совсем невыносимой, Аршак велел остановиться и пару часов переждать. Харьковчане даже круг не стали выстраивать из самоходов, встали друг за другом, походной колнной. Самоха, непрерывно потеющий и оттого с ног до головы мокрый, окликнул проводника, тот подошел к подножию башни.
— Зачем встали-то? Время уходит!
— Лучше постоять. В такую жару ехать опасно.
— А вчера ехали.
— Это сердце пустыни, здесь спешить никогда нельзя. Ждать надо. Голову палит, перед глазами всякое вертится, чего на самом деле нету, опасно водителю. Лучше ждать.
Самоха подумал, хотел сплюнуть, но слюны во рту на порядочный плевок не сумел скрутить. Махнул рукой и уполз в душную тень — арбуз доедать. Каратели вяло перекликались, обменивались короткими репликами, вроде: «Эй, Кирюта! Ты как там, живой? — А то! Пока еще живой! — А выглядишь, как ползун высохший! — Гы-ы…» Жара оглушила, даже говорить не хотелось.
Йоля подняла голову:
— Чего? Стоим, что ли? Приехали?
— Нет, просто стоим.
Игнаш покрутил ручку приемника, там зашипело, сквозь помехи прорезался голос:
— А теперь специальное обращение Гильдии Небох-х-х-р-ов
— Смотри-ка, здесь «Радио Пустошь» берет, — заметил Мажуга. — А до бури не получалось.
Он подкрутил настройку, голос стал четче:
— …Туран Джай, сын фермера с юга Пустоши. Гильдия выплатит двести монет серебром любому, кто сообщит достоверные сведения о его нахождении, и пятьсот монет тому, кто доставит его живого в Город-Крепость либо передаст кому-то из представителей Гильдии. С другой стороны, Гильдия убьет любого, кто покусится на жизнь Турана Джая. Он нужен живым…
Голос снова утонул в помехах.
— Ищут кого-то, — буркнул Игнаш. — И деньги немалые сулят. Примерно, как пушкари за Графа, если серебряки в киевские гривны пересчитать. Интересно, что этот малый у небоходов спер…
— Все кого-то ищут, — Йоля поправила платок на голове, — только Луша твоя не ищет. Сидит на месте, суженого ждет, платки вышивает. А чего с ей такое, мозги набок завернуты?
— Помолчала б ты, заноза. Трещишь, о чем не ведаешь. Она не всегда такая была.
— Ну и помолчу. Только тогда совсем скучно будет, — она зевнула, — я уж выспалась, теперь скучно. Рассказал бы, чего с Лушей такое приключилось, что ли?
— Ничего хорошего. Горела она в доме, перепугалась сильно, совсем кроха была. С тех пор такой стала, однако сердце у ней доброе.
— Ага, доброе, — признала Йоля. Потом добавила с вызовом в голосе, — не то, что у меня?
Мажуга не ответил.
— Может, я бы тоже добрая была, — гнула свое Йоля, — когда б жила в своем дому, с мамкой и с папкой родными, на всем готовом. Только у меня житуха совсем иная получилась, тяжелым трудом я кормилась, от призренцев пряталась, своего угла не имела. Даже ты меня на цепь сперва сажал. А теперь ты со мной по-хорошему, и я стала добрая. Дядька Игнаш, слышь, что ли? Молчишь? Ну и ладно. О, гляди, вон!
Аршак неторопливо шагал вдоль колонны, держась тени. Мальчишка, его подручный, снова носился там и сям, скакал и прыгал — казалось, ему, одному из всего каравана, жара нипочем. Вот что-то отыскал в иле, присел, стал копаться, ворохи серого грунта так и летели в стороны. Вытащил, понюхал… и сунул в суму. Йоля внимательно наблюдала за всяким его движением, но в ее сторону Уголек так и не глянул. Аршак встал, широко расставив ноги, уставился в серый горизонт из-под ладони. Долго глядел… потом повернулся и побрел снова вдоль вереницы самоходов в голову колонны. Молодой затрусил следом.
Старик добрался к головному сендеру, что-то сказал, вдоль колонны прокатилось:
— Заводи!.. Выступаем!.. Заводи!
Самоходы и мотоциклетки неровно затарахтели моторами, колонна пришла в движение. Каратели продвигались на юг, и солнце мелено ползло в раскаленном побелевшем небе поперек их пути. Медленно-медленно оно стало склоняться к горизонту. Закат в пустыне не походил ни на что, виденное Йолей прежде. Ровная, как стол, поверхность ила стала менять цвет, из серой она сделалась красной. Распухший багровый шар солнца сплющился, потерял форму. Над горизонтом висела пелена мелкой пыли, когда солнце стояло высоко, ее не было видно, она сливалась с серой равниной и белым небом, сглаживала разницу в цвете между ними. А теперь вечерний свет, исходящий от красного светила преломлялся в этой дымке, лучи как будто били в разные стороны, тени удлинились, но они теперь стали прозрачными, такими же красными, как и освещенные участки ила. Каратели сделали короткую остановку, чтобы долить горючего из бочек в баки, разнеслась новость — ночевки не предвидится, Корабль уже недалеко, и колонна будет идти, покуда не доберется до места. Сейчас, после бури, пустыня не так опасна, можно двигаться и в темное время.
Заправились и покатили дальше. Солнце, совсем расплющенное, стало опускаться за горизонт, быстро темнело. Донная пустыня стремительно теряла красный цвет, стала превращаться в серую, но это был не прежний серый цвет. Днем ил казался желтоватым, теперь сумерки окрасили его в синее, фиолетовые тени следовали за конвоем, а небо и вовсе сделалось каким-то невероятным, в нем можно было различить и рыжие, и зеленые оттенки, его пересекали легкие тени — наверное, не настоящие облака, а пыль, которую нес ветер где-то в вышине. Они последними сохраняли красноватые тона, потом окончательно стемнело, на самоходах зажглись фары, полосы света рыскали вдоль колонны, вырывали из мрака проклепанную броню, ворохи пыли, летящей из-под тяжелых рубчатых колес… Когда выполняли поворот, Йоля разглядела впереди, далеко по ходу колонны зарево, встающее над горизонтом. Это показался Корабль. Его огни было видны издалека, потому что нигде больше в безжизненной Донной пустыне не найдешь такого яркого света.
Головной сендер, в котором находился Аршак, затормозил. Вслед за ним встали и другие самоходы. Мотоциклетки разъехались вправо и влево, бронеходы тоже взяли чуть в сторону, чтобы сендер с проводником не закрывал обзор — всем было охота поглядеть на знаменитый Корабль, о котором все много слышали, да видели впервой.
Вот он, огромный тяжелый силуэт разлегся посреди Соленого озера. Цепочки огней опоясывали его на разной высоте, ярко горели лампы на палубах, в иллюминаторах, в оконцах, которые прорезали в бортах уже после того, как Корабль, заброшенный посреди Донной пустыни много сезонов назад, превратился в город. Прожектора светили в стороны и вверх — столбы света бродили над Кораблем, а внизу, под тяжелыми длинными бортами дрожали световые дорожки, там, где опрокинутое отражение дробилось и качалось в вязких маслянистых волнах озера. И отражения прожекторных лучей извивались под опрокинутым Кораблем в озере, как белые огненные змеи.
Мажуга заглушил двигатель, и тут же, словно по команде, стихли моторы на всех машинах конвоя. Тишина навалилась разом со всех сторон, как будто до сих пор она таилась в темноте, а теперь прыгнула, накрыла, обхватила мягкими лапами, растеклась над головами… и тут стал слышен равномерный многоголосый гомон, доносящийся с Корабля. Прожектора над темной громадой метнулись, лучи скрестились на корме древнего судна, и точно так же резко сместились их отражения в черных водах озера. Над пустыней прокатился рев.
— Начались игрища на Арене, — громко произнес кто-то из карателей. — Ишь, орут, бойцов завидели.
— Может, щас и подкатим туда? — предложил другой.
— Не болтай, — оборвал пушкаря сиплым голосом Самоха. — Сдурел, что ли? Да если мы ночью заявимся, тамошний народ, чего доброго, решит, что мы воевать прикатили. И чо тогда?
— А чо? Вдарим…
— Дурак. Там народу тыщи две, а то и все три, вон, как орут… а стволов скока? А сендеров? И сам Корабль — чем его взять?
— Там больше людей, начальник, — пробасил Арашк. — Не воюй с Кораблем, не выйдет.
— Да я и не собирался. Завтра при свете поеду на переговоры. А теперь отдыхать всем, что ли. Слышь, проводник, можно здесь наружу-то выйти?
— Выйти можно… — протянул Аршак, — если жизнью не дорожишь. Здесь пустыня злая, нехорошая, враз возьмет.
— Пугаешь на что? — с раздражением буркнул каратель, предлагавший «вдарить».
— Не пугаю, Аршак верно сказал, — отрезал старик, — возле Корабля много еды. Все, что в пустыне жрать хочет, сюда, к Соленому озеру тянется. Злое место. Буря ушла, проснулись голодные. Двери свои железные закрывайте, ждите утра.
— Да кто голодный-то?
— Пустыня голодная, все голодные, кто в пустыне живет. Донная пустыня всегда голодная, только и ждет, ищет, кого бы взять.
— Хорош болтать, — оборвал разговор Самоха, — запирайтесь, да дрыхните до утра.
— Дядька Мажуга, — шепнула Йоля, — а кто придет? Про кого старый толковал?
Игнаш не ответил, вытащил кольт и положил руку с оружием на дверцу, ствол глянул наружу.
Послышался легкий топот. Йоля привстала и разглядела, что Уголек, пока старшие болтали, тихонько подкрался к их сендеру. Когда понял, что обнаружен и увидел кольт Мажуги, побежал прочь. Девчонка вздохнула:
— Вот еще этот теперь подкрадываться будет. Хочешь, дядька, я постерегу пока? Я в дороге выспалась.
— Давай, стереги.
На башне каратели нацепили лопасти, ветряк тут же мерно затрещал, раскручиваясь. Включился прожектор, потом другой, лучи зашарили по округе. Игнаш откинулся на сиденье и сдвинул козырек кепки на глаза. Йоля глянула на него, вытащила «беретту» и твердо решила не спускать глаз с мелкого гаденыша Уголька. Тот все скакал туда и сюда, сновал гибкой тенью между самоходами, появлялся то из-за одного, то из-за другого.
Пустыня снова сменила цвет. Под луной она стала серебристой. Слежавшийся слой ила блестел, как зеркало. Тени на этом фоне казались особенно темными, черней черного. Лучи прожекторов с башни скользили по черным и серебристым пятнам, которыми покрылась пустыня, очертания теней и световых участков менялись, все вокруг дрожало и лилось. В изменчивом черно-серебристом узоре скользил неугомонный дикарь, и тень плясала под его ногами, гибкая, ловкая.
Аршак прошелся вокруг застывшего конвоя, вынырнул из тени башни, бросил на песок одеяло и улегся. Когда ученик пробегал мимо, что-то коротко буркнул. Уголек резко, будто его за веревочку дернули, присел рядом и замер. Йоля задумалась: что сказал старый? Велел отдыхать? Или посоветовал погодить, пока все заснут, а потом уже крабами швыряться? Ну, зато теперь уже всяко легче — на месте мутантское отродье сидит, проще его высматривать. В дороге она и в самом деле выспалась, к тому же порез на ноге ноет, так и не заснешь. Каратели на башне тоже не засыпали, вертели прожектор туда-сюда, шевелили тени… На Корабле время от времени поднимался крик…
Луна медленно ползла по темному небу, пел ветер, крики на Корабле пошли на убыль, должно быть, игры на Арене закончились. Йоле хотелось встать, размяться, пройтись вокруг сендера, но было страшновато, старый Аршак все же напугал ее своими словами. «Пустыня заберет» — это еще хуже, чем если бы проводник точно назвал опасность. А когда не знаешь, чего ждать — совсем плохо. Совсем уж непохожей оказалась Донная пустыня на харьковские подземелья, в которых прошла йолина жизнь, здесь старый опыт совсем не годился. В этом краю было чересчур просторно и пусто.
Время тянулось и тянулось, зыбкое сочетание серебристого и черного плыло и дробилось по мере того, как на башне вертели прожектор, Йоля начал клевать носом. Когда она держалась совсем уж из последних сил, Мажуга, не сдвигая кепку с глаз, буркнул:
— Все, теперь я постерегу, отдыхай.
Йоля встрепенулась. Оказывается, рассвет уже забрезжил серой полосой над горизонтом, и лучи прожектора померкли, и Корабль посреди Соленого озера не так уж ярко освещен. Надо же, ночь прошла… а сон вдруг схлынул, как рукой сняло. Она захлопала глазами, оглядываясь.
— Вина выпей, — посоветовал Мажуга, — теперь можно.
Несколько глотков арбузного вина помогли — глаза стали слипаться… засыпая, Йоля услышала, как Игнаш бурчит себе под нос:
— Странное чувство, заноза. Слишком тихо, как перед бурей. Как будто в последний раз такая тишина.
Потом ей снились небо, пустыня и оружие. В небе проплывали чудовища пустыни, и между ними и Йолей не было ничего, кроме оружия. А для чего еще оно нужно? Только для того, чтобы стоять между человеком и чудовищами. Чтобы отделять одних от других, чтобы хранить людей от чудовищ. Больше низачем. Но знает ли об этом оружие? Или у него собственное мнение на этот счет?

Проснулась Йоля от шума — перекликались харьковчане, механик жаловался, что ходовую перебирать надо, смазка загустела, песок набился. Другой ругал жару, третий рассуждал, что надо бы хоть разок бои на Арене поглядеть, очень уж любопытно… Йоля потянулась, скинула плащ, с шуршанием посыпался песок — за ночь ветром нанесло. Потом пришло ощущение жажды, во рту пересохло. Потом возник запах, сладкий, чуть приторный. Она открыла глаза — перед носом покачивался кусок арбуза, срезанная верхушка, мякоть как бы подтаявшая, спелая, сок собрался лужицей. В серединку воткнул нож. Арбуз протягивал Мажуга:
— Давай-ка, лопай. Сейчас поедем.
— Куда?
— К Кораблю. Самоха с собой меня позвал, на переговоры с местными. Ну а тебя я здесь не оставлю, покатим на двух сендерах.
И тут же рядом затарахтело, водитель ближайшей мотоциклетки уже прогревал двигатель. Йоля приняла арбуз, стала попеременно срезать ножом тонкие ломти и отпивать сок из кожуры, как из миски. Попутно оглядывалась — каратели уже были на ногах, похоже, она последней проснулась. Корабль застыл на горизонте темным горбом посреди озера. Оттуда не доносилось ни звука. Теперь он не казался островом огня и шума посреди серого безмолвия. Тамошние охранники наверняка заметили колонну в песках и тоже разглядывают. Небось, гадают, кто пожаловал?
Вскоре они уже катили к Кораблю. Впереди сендер с двумя автоматчиками и Аршаком, туда же уселся Самоха, за ними — Игнаш с Йолей, а замыкала мотоциклетка. Иловая пыль летела из-под колес, Корабль вставал над горизонтом, приподнимался и разворачивался по мере приближения. Вот уже можно различить обводы корпуса, необычайно широкую верхнюю палубу, далеко выдвинутую за корму, подвешенные к бортам домики, плетенные из серых побегов, под ними — наросты местных пустынных паразитов, живущих за счет испарений Соленого озера, которые росой оседают по утрам на ржавеющих бортах гиганта. По поверхности воды протянуты мостки, ведут к плотам, на плотах — хижины с островерхими кровлями, лодки покачиваются на плоских волнах. Плавучий поселок окружает Корабль с трех сторон, а там где берег ближе всего подбирается к борту, устроен въезд в чрево Корабля.
Подъехали и остановились у кромки воды. Йоля задрала голову, разглядывая громадину — покрытые пятнами ржавчины и гроздьями пустынных кораллов борта, узкие оконца, прорезанные с толстом металле, над верхней кромкой, невероятно высоко, так, что приходится даже назад откинуться, чтобы разглядеть, торчат головы и стволы ружей. Пока она пялилась вверх, Самоха выбрался из сендера и подошел к мосткам, ведущим к воротам. Ворота — тяжеленный стальной лист на колесах. Сейчас его задвинули, перекрыв проход, над листом остался просвет, оттуда глядели несколько человек, головы видны.
— Эй! — крикнул Самоха, махая рукой. — На Корабле! Открывайте, что ли? Мы поговорить приехали!
Головы над воротами переглянулись.
— Ты ж с Харькова? — осведомилась одна. — А то он, посередь пустыни, колонна карательна? Али вы каратели, или чо?
— Мож, карать кого хотите? — с ухмылкой спросила другая голова. — Так энто вы ошиблись, кудысь не туды заехали.
Йоля, скосив глаза, заметила, что Игнаш положил ладонь на рукоять кольта и сдвинул кобуру поудобней. Она только теперь сообразила, что момент наступает очень решительный. Вон чего Самоха с утра такой кислый был… ну да, конечно: с точки зрения оружейных цехов Харькова, Арсенал на Корабле — незаконный рынок, вроде того, на ферме, который они разгромили. А тут попробуй-ка повоюй, вон какая громадина этот Корабль, да и на озере люди живут, тоже, небось с корабельными заодно, они ж от рынка и Арены кормятся. Вон, тоже в окошках стволы мелькают.
Самоха выбрался из сендера, подошел к краю воды.
— Нет, мы говорить с вашими старшими хотим. Договор заключить! Мы оружие делаем, вы продаете, мы там, вы тут, нам сговориться можно, чтобы всем хорошо!
Головы в щели над воротами переглянулись.
— Чего не отвечаете? — снова завел Самоха. — Дайте дорогу, мы к вам въедем, нас тут совсем мало, гляди!
— Да вас и там мало, — ответили с Корабля.
— Потому что мы говорить приехали, добром то есть дела сладить!
— Ну, коли так… отворяй, чтоль, Миклаш, пусть заедут. Тута и поговорим. Внутре.
Головы исчезли, а стальной лист медленно пополз в сторону, открывая проезд. В темном прямоугольнике показался человек в синей форме, раскрашенной камуфляжными разводами. В руке он держал штуцер, на поясе болтались палаш и короткая дубинка в петле. Человек качнул стволом оружия:
— Давай сюды!
Сендер подъехал ближе, Самоха вскарабкался на сиденье. Харьковчане медленно покатили по мосткам к проходу. Мостки были хлипковаты, только у самого борта в воду спускались металлические аппарели. Въехав на них, сендер рыкнул мотором — теперь водитель не так опасался, что дорога под ним провалится. Человек в синем посторонился, давая дорогу. Мажуга и водитель мотоциклетки двинулись следом, держа дистанцию, чтобы не перегружать мостки. Корабельный охранник снова махнул оружием:
— Смелее ехай! У нас тута и самоходы груженые проходят, ничо, выдерживает настил!
За воротами тянулся широкий проход, все из металла — и пол, и стены, и своды. Размеры такие, что и два самохода, пожалуй, разъедутся. Охранники, четыре человека в синем камуфляже, разглядывали гостей. Те въехали под стальные своды и остановились.
— Мы, чтобы ясность была, — заговорил старший охранник, выступая вперед, — называемся прокторы, за порядком тута глядим, чтобы все по-честному, без обмана.
— Я из управления цеха пушкарей, Самоха звать, — представился толстяк. — С вами о большом деле говорить можно? Или есть кто главный?
Проктор оглянулся на товарищей. Выглядели они как-то неуверенно.
— Это… — решился наконец старший, — у нас свобода, значит. Нету главных, все свободные и равные.
— А платит вам кто?
— Известно кто, торговцы, кто на рынке заправляет, кто Арену держит. Они вскладчину нам платят. Небось с ими и говорить вам надобно. Только их покуда созовем, — проктор снова оглянулся, — покуда соберутся, погодить нужно. А давайте я вас на постой определю, что ли. Я ужо послал человека, чтобы старших собрал на совет. Правду сказать, допрежь не бывало, чтоб такие гости к нам являлись. Ну, ничо, решим.
Старшина прокторов встал на подножку сендера и велел:
— Ехай вперед, буду показывать. Тут сворачивай… Это место зовется Труба, гляди.
Труба была даже пошире, чем проезд за воротами, длинная, уходящая в бездонное чрево Корабля железная галерея, по правую и левую руку — ворота, много, одни за другими. Йоля оглядывалась, все было похоже на Харьков, разве что металла слишком много. Оружейники металл собирали в переплавку, ну а здесь же не производство, здесь только торгуют. Но сами коридоры, лишенные дневного света, с гулким эхом, с лампами под сводами — очень даже знакомое место, кажется.
— За воротами — боксы. Залы такие, — продолжал объяснять проктор. — Туды торговцев приезжих определяем, ну и которые не торговать, а так приехали, бои глядеть или еще какая надобность. Но больше к нам торговать прибывают.
Ворота одного из боксов покатили в сторону, открылась полутемная пещера со стенами из металла. Йоля успела разглядеть смуглых людей в непривычной одежде, здоровенного маниса, который развалился на груде стеблей и медленно жевал, тряся плоской башкой. Потом зашипел, разинул пасть, показывая длинные зубы, из пасти потянулся жгут слюны. Один из смуглых вышел в Трубу и уставился на харьковчан. Сендер укатил дальше, бокс с манисом остался сзади. Впереди из другого бокса выкатил мотофургон и погромыхал по Трубе.
— Куда это он? — спросил Самоха.
— А к подъемнику, в конце Трубы он устроен. Там можно за денежку грузы на верхние палубы доставить… Стой!
Сендеры и мотоциклетка затормозили у бокса, ворота которого были распахнуты.
— От, пустой бокс. Тута вам пока что ждать можно. Заезжайте, — проктор спрыгнул с подножки и первым прошел внутрь. — Давай сюда помалу! Завертай!
Харьковчане въехали внутрь и остановились посреди полутемной пустоты. Самоха выбрался из сендера и прошелся, каждый шаг рождал под сводами гулкий отзвук.
— И сколько берете за постой в таком боксе?
Проктор стал объяснять цены. Самоха кивал.
— А что, может, и впрямь наладим поставки? — подумал толстяк вслух. — Раз здесь так или этак торгуют оружием, чего ж нам свой барыш терять, а?
— И то дело, — проктор солидно покивал. — У нас многие торгуют. Бойкое же место!
Зал был не совсем пуст, под стенами в полумраке громоздились обломки мебели, ворохи тряпья и стеблей вперемежку с ящериным навозом, старые колеса, ржавые железяки. Убирать за собой здесь, конечно, было не принято, и прокторы тоже себя не утруждали. Воняло в боксе соответственно. За стеной глухо загудело. И этот звук Йоле показался привычным, как дома.
— Это что у вас, вентиляция? Моторы такие?
— Не, зачем, — обернулся к ней проктор. — Ветерок тута и без моторов дорогу находит. Это опреснительная установка. Солнце поднялось, пригрело, вот она и включилась, от солнечного тепла, стало быть.
Потом, получше разглядев девчонку, предложил:
— А хош, красавица, я тебе Корабль показывать стану? — глазки проктора заблестели. — Пойдем со мной, много интересного всякого увидишь.
— Не, мы потом вместе глядеть пойдем, — Йоля отступила за спину Мажуги. Прямо беда с этой красотой, все к ней липнут!
Снаружи затарахтел двигатель, перед распахнутыми воротами остановился небольшой приземистый сендер с открытым верхом, в нем — двое прокторов.
— Чо, собрали старших? — окликнул провожатый.
— А то! Ждут ужо! Кто переговорщик из вас, харьковские?
— Игнаш, пойдем со мной, — попросил Самоха.
— Я с тобой, дядька, — тут же вскинулась Йоля.
— Ясное дело, заноза. Куда ж я без тебя-то? — и шепотом добавил. — Если по дороге кого из людей Графа приметишь, дай знать, только осторожненько. По сторонам гляди, но от меня — ни на шаг.
— Поняла, все поняла!
Мажуга добавил еще тише:
— И рук не распускай. Не знаю, какие тут порядки, но…
Йоля фыркнула и пошла к сендеру прокторов. Самоха уже взобрался на заднее сиденье и нетерпеливо поглядывал на спутников. Когда все заняли места, толстяк велел:
— Всем сидеть здесь, ждать меня.
— Не, я на базар пройду, — сказал Арщак. — Теперь, небось, без меня управитесь.
— Здесь сидеть, я сказал, — повторил Самоха. — Как сговорюсь с местными, колонну поближе передвинем, ты и поведешь. Не убежит твой базар никуда.
Прокторы повезли вдоль по Трубе. Она тянулась и тянулась, иногда стальные ворота боксов были распахнуты, за ними видно темные залы, пару раз попадались чудно одетые торговцы.
Не доезжая кормы Корабля, свернули к подъемникам. Это были платформы, приводившиеся в действие паровыми машинами, к каждой был приставлен смотритель. Сендер вкатили на платформу, смотритель в драном фартуке сунулся было за платой, проктор выразительно показал ему кулак, тот вздохнул и потопал в будку управления. Прокторы ни за что не платили. Йоля с любопытством озиралась, ожидая, как их станут поднимать. Вообще-то, перед ней сидел проктор, и карман его брюк был очень удобно приоткрыт, ей даже пришлось пальцы сцепить в замок покрепче, чтобы рука сама собой не потянулась залезть.
Смотритель дал гудок, под платформой загрохотало, из пузатого котла донеслось шипение, сквозь отверстия в стальном полу вывалились клубы серого дыма и пара, шестерни и валы пришли в движение, подъемник дрогнул и медленно пополз вверх. Там в прямоугольном проеме виднелось небо. Лязгая и скрежеща, платформа доползла к верхнему уровню, замерла среди яркого света, жары и звуков базара. Они находились посередине Арсенала — крупнейшего рынка оружия. Вокруг громоздились контейнеры с прорезанными окнами и дверями, лавки здешних торговцев. Между ними лепились лотки, сколоченные из чего попало киоски, а то и просто коврики, на которых был разложен товар. Пришлым бросилось в глаза отсутствие дерева — да и откуда бы дереву взяться на Корабале посреди пустыни? В ход шли обломки самоходов, куски растресканного древнего пластика, служившего обшивкой в каютах, железяки, плетение из лозы, даже камни — и тех было больше, чем досок.
Продавцы орали, зазывая клиентов, покупатели расхаживали между ними, приценивались, спорили, платили… Мелькали темно-синие пятнистые куртки прокторов, народ расступался перед стражами порядка, потом толпа снова смыкалась позади них, многие глядели вслед… Харьковчан повезли к палубной надстройке. Там проктор скомандовал:
— Вытряхайтесь, гости дорогие. На месте мы ужо.
Несколько загорелых босяков, торговавших вразнос всевозможной мелочевкой, тут же кинулись к приезжим, разноголосо предлагая товар, прокторы пригрозили дубинками, и торгаши отхлынули. Йоля пихнула Мажугу в бок и прошипела:
— Ты мне воровать запретил, а эти, черные, так и лазят по чужим карманам, один у меня хотел патрон с ремешка стащить, уже цапнул даже!
— Ну и ты чего? Сказала бы проктору.
— Вот еще, — Йоля сморщила облезлый нос. — Когда б я могла проктору пожаловаться, если он шустрый такой! Цап меня за ремень! И ведь быстро жеж как! Я сама едва успела у него с лотка зажигалку прихватить. На вот, держи, ты ж куришь, а мне на кой?
Игнаш только головой покачал…

Главные люди Корабля собрались в рубке. Оборудование отсюда давным-давно вынесли, обивку ободрали, получился просторный зал, а сквозь широченные окна открывался вид на базар, раскинувшийся на палубе. Йоля сразу же сунулась поглядеть — красиво, пестро, дымки поднимаются, вьющиеся растения ползут по ржавым контейнерам, веет сладковатым запахом дурман-травы. И — много солнца, вся палуба светом залита. Насмотревшись, она обернулась к столу, за которым расселись местные начальники. Двое смуглых толстяков в полосатых халатах, тощий мужик в засаленной робе, будто работяга только что из цеха, на длинном носу — очки. Эти ничем не примечательны. Зато остальные — очень интересные персоны. Здоровенный детина в блестящей жилетке, румяный, с усищами в пол-лица, кончики загнуты торчат вверх, как кривые тесаки, блестят, словно лакированные — это распорядитель на Арене. При нем еще двое подручных, тоже во всем блестящем, но не такие крупные. Один по зверям главный, другой — бойцов обучает.
Дальше — старшой прокторов, крепыш, увешанный оружием, даже пару бомб на перевязь нацепил, и на боку не тесак, а кривая сабля с рукоятью, украшенной самоцветами. Еще один — желтый, нездоровый с виду, глазенки бегают — это крупный торговец дурью, видно, сам же собственным товаром и любит попользоваться. В конце стола народ не такой значительный: владелец гостиницы, главный смотритель подъемников, механик, досматривающий корабельную технику… всего полтора десятка человек. Графа или его подручных Йоля не приметила. Сидят, пялятся на гостей. Двое прокторов принесли скамейку, предложили садиться напротив стола, спиной к окнам.
Самоха садиться не стал, оглядел собрание, выпрямился во весь свой небольшой рост и заговорил. До сих пор он казался Йоле бестолковым выпивохой, который сам ни на что не способен, вечно на других надеется, боевой частью Курчан у него заведовал, сыскной — Мажуга, а как по пустыне — толстяк на проводника во всем полагался, своего мнения ни об чем не сказал ни разу. Но как завел Самоха речь — сразу другой человек, понятно, что в пушкарском цеху привык управлять. Говорил он долго, складно и его слушали внимательно, ни разу никто слова не вставил.
Поначалу местные глядели настороженно. Это и понятно, любой, кто в Пустоши оружием торгует, на Харьков косится. К кому раньше, к кому позже каратели нагрянут, однако все дождутся. Арсенал, расположенный на Корабле посреди пустыни, до сей поры торговал невозбранно, но и тут понимали, что когда-то оружейники харьковские заявятся. И вот наконец пришли. Однако, заверил Самоха, пришли с миром! Начал он с того, что времена настали тяжкие, и правильным людям нужно друг за друга держаться, во всем помогать и поддерживать. Арсенал от Харькова далеко, и оружейники ничуть не против, чтоб здесь их продукцией торговали. Может, когда-то смогут и постоянный путь проложить, своего представителя тут держать будут, а пока что Самоха из пушкарской Управы первым приехал, поглядеть, как ловчей дружбу завести с ними — первыми людьми Корабля. От таких слов первые люди и вовсе растаяли. Смуглые толстяки переглянулись, один даже в ладоши хлопнул. А желтоватый производитель дурмана вынул из нагрудного кармана жилетки короткую гнутую трубку, чтобы закурить на радостях. Ждали беды, а выходит куда как славно! Наконец Самоха понял, что добился своего, и быстренько закончил речь:
— Что скажете, главные люди Корабля? Какой ответ мне в Харьков отвезти? Будем помогать друг другу? Мы вам, вы нам?
Один из смуглых заговорил:
— Когда московские позволяют торговать топливом, они непременно берут за это плату. Называется: «лицензия»… Ну, лицензия-шмицензия, это моя понимает, слово такое, а означает: «Дай денег!»
— Ни-ни! — Самоха замахал руками на торговца. — Никакой лицензии, просто дружба! Торгуйте здесь, чем пожелаете!
— Дружба — хорошо, ах! — объявил свое решение смуглый. — Моя очень радый!
Другой поддержал:
— И моя того паче радый!
Звериный укротитель с Арены пошептал на ухо усатому начальнику, тот кивнул и обратился к оружейнику:
— Ты проделал долгий путь, чтоб сказать нам слово, пушкарь. Это хорошо. Будь моим гостем нынче, погляди бои на Арене. Только вот… вот только странно мне, что ради слова такой долгий путь. Слова ничего не стоят, ветер их уносит, а ветер в пустыне очень сильный бывает. Скажи, в чем твоя выгода?
Самоха уставился на усатого с укоризной:
— Нешто ты, добрый человек, в дружбу не веришь?
Тут усатому в ухо пошептал второй помощник, тренер бойцов. Здоровяк важно покивал и обернулся к Самохе.
— В дружбу я верю, а как же! У меня бойцы, случается, тоже между собой дружбу заводят. Особенно интересно таких между собой свести, чтобы один другого убил. Они и жалеют друга, и помирать не хотят, потому что с Арены только один уйти может. Сильно всем любопытственно такие бои глядеть, нам, устроителям, завсегда большая выгода. Я люблю, когда промежду бойцов дружба… Ну ладно, некроз с ней, с дружбой, спрошу иначе. Нам всем очень радостно от твоих слов. Скажи, чем люди Корабля могут отблагодарить Харьков? Чем мы можем помочь оружейным цехам, чтобы они тоже обрадовались этой дружбе?
— Мудрые слова, — пробурчал Самоха. — А очень просто можете нам помочь. Воров наших не укрывайте у себя.
Пушкарь еще что-то говорил о дружбе, о том, как нехорошо воровать у друзей и прочее — но его слова потонули в хоре возмущенных голосов. Даже потоки дыма над головой торговца дурманом — и те клубились с укоризной. Все, перебивая друг друга, орали, что с ворами на Корабле не церемонятся, воровство здесь строго карают и прочее в таком духе. Постепенно шум стих, и Самоха в двух словах пересказал историю Графа, слегка подправив некоторые обстоятельства, так что о ракетной установке ничего не прозвучало, а только о деньгах, которые он увез из Харькова, не исполнив заказа. Ну и имущество кой-какое из пушкарского цеха попер.
Снова загомонили торговцы, но уже потише — не вполне уверенно, косясь на друга, стали толковать, что Граф, конечно, доверия сразу не внушал, очень уж подозрительный торговец, в делах прижимистый, да еще и вор, оказывается! Он всем здесь сразу не понравился! Самоха попятился и сел на скамью.
Пока корабельщики уверяли друг друга, что Граф человек скрытный и подозрительный и что они сразу это понимали, старшина прокторов потихоньку встал и бочком, вдоль стола, позади сотоварищей, убрался из рубки. Игнаш проследил его движение и, склонившись к Самохе, пошептал на ухо. Тот кивнул. Тем временем торговцы стали умолкать. Вдруг как-то сразу выяснилось, что Граф никому не нравился, просто говорить об этом не хотели, а так он, вообще, тут не нужен, без него и чище, и порядку поболе. В конце концов все притихли и уставились на распорядителя игр. Он среди хозяев корабля был не только самым авторитетным, но, видимо, и самым смелым. Ясно же, что Графа на самом деле побаивались. Возвратился глава прокторов, перехватил взгляд усатого и кивнул. Хозяин Арены откашлялся и встал.
— Ну, вот что. Новая дружба — это, конечно, мы всячески рады. Но сделаем по закону. Графа нужно спросить, а заодно и обыск у него устроить. Если краденое при нем, то и дело ясное. Ну а если нет… ну что ж, будем разбираться. Но только мирно, хватит с нас и той стрельбы, что пришлые на днях устроили. Людей покалечили, кабак разнесли, «Бакен» то есть.
— Я людей поставил у его контейнеров, — вставил проктор, — у тех, что Граф занял. Но мои к Графу не полезут, никому не охота под пулю подставляться. Пусть оружейники сами.
— Так я съезжу за своими? — поднялся Самоха.
Игнаш с Йолей тоже встали.
Хозяева Корабля переглянулись, покивали важно. Проктор пригласил Самоху идти за ним. Пока спускались к сендеру, Самоха спросил:
— А что было-то, какой кабак, о чем ваш усатый толковал?
— Кабак, «Бакен» название. Какие-то пришлые затеяли меж собой отношения выяснять. Откуда-то наемники взялись, гранаты в ход пошли, перестрелка была, народу поклали десятка два, и наших тоже, из моей службы. Парни злые сейчас, но к Графу соваться охотников нема. Он, слышь, поперек пола белую полосу провел, краской, то есть, намалевал. Сказал, кто черту пройдет, тому смерть. И ведь не поверили наши дурни, ну, не прокторы, а так, люди. Влез к нему как-то один, так Граф его сжег живым. И все смотрели.
— Ясно. Игнаш, ты останься здесь, а? Пригляди покуда, что ли?
— Ладно. Но сам не полезу. Ты карателей привез, пусть они.
— То ясное дело! Ты только пригляди, чтобы тут все было… как бы… ну, как бы это…
— Пригляжу. Старшой, ты покажь мне, где Граф сидит на Корабле, я понаблюдаю. Он меня не знает в лицо, так если что — и тревоги не образуется.
Самоха укатил с прокторами, а старшой повел Ржавого с Йолей через базар. Перед стражем порядка торговцы расступались, если у кого хватало наглости совать свой товар — то лишь издали, не приближаясь. Тем не менее, Йоля сробела. Базар и торгаши были ей не в диковинку, в Харькове этого навалом, но здесь было слишком просторно, пестро, солнечно и жарко. Она жалась за спиной Мажуги и боялась отстать да потеряться в этом людском круговороте — позади проктора и его спутников толпа смыкалась, все эти люди в цветастой одежде возобновляли разноголосый хор, предлагая товары и услуги. Наконец толпа поредела, впереди показались спины прокторов. Двое стояли и пялились на сдвинутые вместе контейнеры, в боку одного была прорезана широкая дверь, даже скорей ворота — небольшой самоход пройдет. Створки сомкнуты.
Позади шумел базар, сновали люди, продавали, покупали, ругались и шутили. Перед воротами оставалась полоса палубы шириной не меньше десяти шагов, туда никто не совался. Вроде ни ограды, ни отметок на грязном настиле, но обитатели Корабля соблюдали незримую границу. В середине свободной полосы стоял широкий таз, в нем какие-то запекшиеся прокопченные лохмотья.
— Вот тут ваш Граф поселился, — обернувшись, сказал проктор. — Платит он, честно сказать, исправно. Это без обмана.
— Что за таз? — поинтересовался Мажуга.
— В ем Граф человека сжег, тот еще живой был. Ну, не сам Граф, конечно, а подручный его, не то родич какой. Мустапа имя.
— А вы чего?
— А чо мы? Тот вор был, сам к Графу полез, вот и получил, чего искал. Но мы, конечно, тому Мустапе сказали, чтоб непорядок после себя прибрал.
— А тот чего?
— Взял таз, прошел к борту и все в озеро вывалил. А опосля таз на место вернул, сказал: вдруг, еще пригодится. Покуда не было нужды энту посудину спользовать, бояться усе. Никто не ходит к Графу, да и сам он редко показывался. Дня два его не вижу, а, Ширга?
Ширга, один из прокторов, поставленных наблюдать за жилищем Графа, кивнул в ответ. Вообще, вид у него был вовсе не бравый, прокторам явно сделалось не по себе из-за этого задания, они бы с большой охотой убрались подальше, но в присутствии начальства изображали бодрость.
— Дядька Мажуга, — попросила Йоля, уйдем отсюда, а? В тень куда, что ли?
Игнаш не стал отвечать, потянул из кармана кисет, стал сворачивать самокрутку. На глаза падал тень от кепки, и Йля, когда попыталась взглянуть ему в лицо, не смогла определить, какое у дядьки настроение, волнуется он или так просто, покурить решил. Солнце припекало, ворота склада, оборудованного в контейнерах, не двигались, прокторы переминались с ноги на ногу, базар шумел позади…
Старшина прокторов буркнул, что у него дел по горло, и ушел — скорей всего, пиво пить. Йоля села на палубу, стало еще хуже, железо под ногами раскалилось, как жаровня. Пришлось встать. Наконец она пристроилась в тени, которую отбрасывала широкая фигура Мажуги, а тот докурил, втоптал окурок в палубу и стоял, не меняя позы, будто ему и жара нипочем. Солнце поднималось, тень укорачивалась, Йоля изнывала от зноя. Наконец, когда тень, отбрасываемая Игнашом, исчезла, стянулась к тяжелым сапогам, а ждать стало совсем уж невмоготу, явился Самоха, с ним пара прокторов и шестеро карателей.
Самоха подошел и встал рядом с Ржавым.
— Тихо тут? Не выходил кто?
— Никого. Командуй своим, пусть начинают.
Самоха махнул бойцам, Игнаш положил ладонь на рукоять кольта, прокторы отступились и встали в десятке шагов позади харьковчан, нервно сжимая штуцеры и дробовики. Один вспомнил:
— А ведь у Графа и пулемет был, я сам видал, на сендере.
— Да, плохо стоим, — согласился другой.
Прокторы попятились еще дальше и сдвинулись в сторону, чтобы не оказаться на линии огня, если будут стрелять сквозь проем ворот. Каратели сноровисто подбежали к контейнеру и замерли по обе стороны входа. Только тут Игнаш сдвинулся с места и пошел к раскаленной солнцем стене.
— Как начнете, в проходе не останавливайтесь, — посоветовал он карателям. — Из темноты в силуэт хорошо целить.
— Хорошо бы гранатой сперва… — протянул один из пушкарей.
— Ты что, — всполошился Самоха, — Граф взрывчатку увез с собой, рванет, костей не соберем! Да начинайте уже, что ли! И поосторожней там!
Каратель, стоявший у ворот, толкнул створку, она с резким скрежетом поехала в сторону — неожиданно легко. Двое бойцов, низко сгибаясь, метнулись внутрь и отпрянули в стороны. Тишина… верней обычный шум базара за стеной. Потом один подал голос изнутри:
— Э, да тут мертвяки! Похоже, мы не первые к Графу с вопросами нагрянули…
Еще пара карателей поникла на склад, там по-прежнему было спокойно.
— Зайдем, что ли? — неуверенно предложил Самоха.
— Погодь, пусть проверят все, — решил Игнаш.
Они подождали, потом в воротах показался один из пушкарей, обыскивавших склад.
— Четверо мертвых тама. Холодные уже. Живых никого нет.
Мажуга сдвинул кепку на затылок и пошел к воротам, Йоля на миг растерялась, потом торопливо засеменила следом, ей по-прежнему было не по себе от жары, света и долгого напряженного ожидания, она боялась отстать, вдруг дядька канет в черноту тени за воротами — и пропадет? Как тогда? Поэтому она спешила, старалась не отстать ни на шаг, и опомнилась уже внутри, когда Игнаш склонился над мертвой женщиной и махнул рукой, разгоняя мух. Пули угодили ей в грудь и живот, крови натекло много… мухи вовсю жужжали, и запах стоял на складе тошнотворный, на жаре трупы быстро начали разлагаться. Каратели разбрелись по складу, оглядывали сендер без колес, опертый ступицами на ящики, пирамиду коробов, разделяющую склад на части, знаменитую белую линию, прочерченную на полу…
— Эй, не брать тут ничо! — строго прикрикнул Самоха.
Йоля отступила на шаг и издали осмотрела мертвую женщину.
— Это она, — объявила наконец. — С ей Харитон сговаривался. Графа жена или кто. А вон тот и есть Граф.
Йоля указал мертвеца в ослепительно-белой рубахе и жилете. На белом неопрятным бурым пятном засохла кровь.
— А ты, девка, откель Графа знаешь? — с подозрением уставился на Йолю Самоха.
Та смолкла, сообразив, что напрасно выдала. Но очень уж хотелось оказаться для дядьки Самохи полезной.
— Отстань от нее, — сказал Игнаш, — лучше спроси у прокторов, были у этого Графа манисы в хозяйстве, или только сендеры?
— А на кой?
— Дерьмо вон ящериное, сюда с манисом приезжали.
Самоха коротко кивнул и ушел. Пока его не было, Мажуга, согнувшись, обходил просторный склад, заглядывал в углы, склонялся над трупами. Кроме Графа и его жены, были застрелены двое мужчин, оружия при них не было, но рядом валялись гильзы, Мажуга подбирал их, разглядывал — можно определить, какое оружие убийцы прихватили с собой. Первые выстрелы, похоже, были произведены из ствола совсем небольшого калибра. Три гильзы крошечных… Что-то очень особенное, маленький пистолетик — и, скорей всего, как раз трехзарядный. Его убийца достал незаметно для вооруженных телохранителей Графа, из него и начал — ну а после уж вступили в дело другие калибры. Ворота были заперты, за стеной базар шумит. Если выстрелы и слышал кто, к Графу, ясное дело, не совались, очень уж он местных запугал. Йоля шагала следом за Ржавым, каратели расступались перед ним. Один вполголоса бросил приятелю:
— Гля, колдун, что ли? Ишь, как вынюхивает.
Мажуга на них внимания не обращал, исполнял свое привычное сыскарское дело, старые навыки возвратились вмиг, он снова стал Ржавым, от которого, говорили в Харькове, никакую тайну не сбережешь, умеет выведать и по следам да приметам распутать любую загадку. На склад возвратился Самоха, за ним заглянул прокторский старшой. Сперва сунулся неуверенно, разглядел мертвецов, это враз прибавило смелости. Шагнул через порог, встал, подсунув большие пальцы под ремень, окинул взглядом полутемный зал и объявил:
— Та-ак… Убийствие произошло. И ограбление, как понимаю, тоже. Стало быть, имею такое подозрение, что покраденного добра вы здесь не видите. Так что ли, оружейники?
— Осмотреть нужно получше, — хмуро ответил Самоха, — но, скорей всего, ты прав.
— День или два, как мертвые, — подал голос Игнаш. — Последние пару дней много народу с Корабля съехало? И, главное, повозка с манисом была ли среди них?
— Поспрошаю своих, кто на страже был у входа, может, приметили чего, — решил прокторский старшина. — А на кой тебе манис?
Мажуга указал ящериный помет. Старшина подошел поглядел, нагнувшись пониже, выпрямился и кивнул — понял, значит. Подумал маленько и решил:
— Ну, значит, сделаем вот чего. Пока не пройдемся по всем боксам, в каких приезжие сидят, да пока поклажу ихнюю не поглянем, до тех пор никто отседова не съедет. Комендантский час, от так!
Дальнейшие события от Мажуги уже не зависели, он коротко изложил свои соображения пушкарям и прокторам, однако в поисках убийц наблюдения мало чем могли помочь. Оружие маленького калибра, из которого убийцы произвели первые выстрелы — поди-ка сыщи такую мелочь! Манис? Да их здесь несколько десятков сейчас, на Корабле-то. Кто-то из прокторов припомнил, что у Графа был, как будто, еще один сендер — как раз на ходу оставался, на нем Граф с женой выезжал иногда на рынок, пешком прогуливаться в толпе брезговал. Особых примет у того сендера не было, но мало ли, вдруг кто что и вспомнит.
Опросили охрану на въезде в трюм, те ответили, что вчера из-за бури почти никто не съехал, однако какие-то умчались на трех самоходах — вроде, раб у них сбег, ловить поехали. А может, и нет — кто ж теперь припомнит точно-то? Народу много, туда и сюда шастают. Во всяком случае, тех, кто сейчас на Корабле, прокторы не выпустят, это твердо. Самоха поставил своих карателей стеречь выход вместе с местными, поскольку не доверял прокторам и резонно полагал, что за пару монет те могут закрыть глаза на что угодно. Впрочем, карательная колонна расположилась неподалеку от берега — мимо них уж наверняка никто не проскочит. А главным «сыскным мероприятием» (так выразился старшина прокторов) должен был стать обыск. Группа прокторов и карателей обходила боксы в Трубе и методично проверяла всех торговцев и путешественников, которые арендовали помещения на Корабле. Особенно тех, кто прикатил недавно и тех, кто собирался вскоре съехать. Никто из обыскивающих и сам толком не представлял, что они могут найти. Ну, манис, ну, сендер Графа… ну, оружие мелкого калибра и, скорей всего, небольшое. Остального харьковчане не объяснили, но сами искали в ящиках и кузовах грузовых самоходов. Получается, решили прокторы, ищут что-то тяжелое и громоздкое, о чем не хотят рассказывать. Ну, раз не хотят — дело хозяйское! Для прокторов же этот обыск стал поводом порыться в чужом барахле и получить свое нехитрое удовольствие в том, чтоб попугать торгашей и показать собственную власть. Но пугали умеренно, с пониманием — все же Корабль живет за счет гостей, сильно обижать их тоже не следует.
Выглядело все довольно скучно. Десятка два карателей и прокторов двигались по Трубе от бокса к боксу, стучались, строго требовали впустить и предъявить имущество к досмотру. Местные стражи порядка грозно хмурились, харьковчане скучали. В имуществе приезжих было немало интересного, но Самоха уже заранее тосковал, поскольку предчувствовал, что пропажу отыскать не удастся. Зато Йоле Труба, пожалуй, понравилась — там было темно и постоянно дул ветерок, прямо как дома. К тому же на нее почти не обращали внимания — занятые обыском прокторы и каратели меньше пялились на девчонку. За остаток дня прошли, пожалуй, четверть боксов — ничего. Самоха совсем расстроился и стал просить Игнаша, чтобы тот приложил старания, Ржавый пожимал плечами:
— А я-то что могу? В Харькове — все, чего хочешь, а тут я чужак, сам впервой все вижу. Ты Аршака к делу приставь, он, небось, в манисах разбирается. Пусть по помету определит, какой зверь у Графа наследил.
Стали искать Арашака — тот, едва на него перестали обращать внимание, отправился с учеником в Арсенал. Нашли его под вечер в торговых рядах. Самоха велел старику назавтра, когда продолжится обыск, ходить с прокторами и тоже смотреть. А когда стемнело, и над кораблем вспыхнули десятки огней, гостей позвали на Арену — глядеть бои.
Вообще, распорядитель пригласил одного Самоху, но как-то само собой вышло, что Игнаш, которого толстяк не отпускал от себя ни на шаг, оказался рядом с ним в железной клетке, вынесенной над Ареной, ну и Йолю тоже задерживать никто не подумал. Наоборот, охранники в блестящих жилетах скалились ей щербатыми ртами и всячески выказывали внимание. Жилеты эти были смазаны клеем и обсыпаны толченым перламутром из обскобленных ракушек. Когда на такую жилетку попадал свет, в глазах рябило, до того она блистать начинала, а света на Арене было в избытке, повсюду лампы. Ну и прожектора, но те, покрутив лучами вправо и влево, в конце концов развернулись к площадке в самом низу.
Площадка была круглая, шагов сорок в поперечнике, усыпанная крупным песком. Ее окружали высокие крупноячеистые решетки, сваренные из ржавой арматуры, дальше начинались скамьи для зрителей, они расходились амфитеатром, поднимаясь все выше, затем технический этаж, по которому расхаживали служители в блестючих жилетках, а еще выше — клетки для почетных гостей, в одну из таких и привели харьковчан. Эти места считались лучшими. Во-первых, безопасно, ни зверь с Арены не допрыгнет, ни, что еще важней, из публики никто не подвалит. Во-вторых, сверху каждое движение бойцов и зверей видать. Все как на ладони. Эти клетки были немного приподняты над верхней палубой, а амфитеатр для обычной публики уходил от них вниз. Сейчас по нему торопливо расходились зрители, спускались по сварным лестницам, продвигались бочком между сидений, занимали места. Над трибунами поднимались сизые клубы дыма, многие смолили дурман-траву, Йоля стала чихать и махать рукой, разгоняя дым.
Вот лучи прожекторов зашевелились, прошли по зрительским рядам и скрестились в центре Арены. Там уже стоял усатый распорядитель, и жилет на нем сверкал, переливался, как сотня зеркал.
Первым делом — как объявил усатый, «для разогреву» — в круг выпустили двоих охочих людей из публики, время от времени находились желающие попытать счастья в поединке. За это им полагалась плата, а кое-кто и ставки на себя делал. Когда усатый закончил говорить, зрители торопливо затушили самокрутки, чтобы дым не застил обзор.
В круг выпустили двоих мужиков, под крики публики они стали сходиться и мутузить друг друга, дрались неумело, но после первых тумаков раззадорились, пошли махаться всерьез. Йоля зевала, ей было скучно. Она отлично знала, что такое уличная драка, а здесь — так, баловство. Публика вполне разделяла ее скуку — в нижних рядах орали, понукали драчунов, требовали бить по-настоящему… Букмекер вяло переставлял жиденькие столбики монет в кассе, прикрытой стальными решетками. Прутья ограды кассы был куда толще тех, что окружали Арену. Да еще рядом с кассиром топтались двое прокторов и двое в блестящих жилетах, все вооружены штуцерами и пистолетами.
В конце концов один из бойцов, раззадорясь, попер напролом, молотя кулаками перед собой, толпа на трибунах оживилась. Противник сперва попятился, получил пару скользящих ударов по лицу, потом присел и свалил атакующего довольно ловкой подсечкой, тот пропахал носом песок, ловкач запрыгнул ему на спину, вжал коленями в иловую пыль и принялся душить. Человек под ним дергался все слабей, наконец затих. Публика приветствовала победителя вялыми криками, тот встал, смахнул капельки крови, стекающие из разбитого носа, и, довольный собой, пошел в кассу. Кассир, все так же скучая, просунул сквозь решетку горсть меди и московских серебряков, а на Арену уже выходили профессиональные бойцы, и публика орала, вмиг забыв об участниках первой схватки. Проигравшего, вроде бы, унесли с Арены живым, но так ли это — никто особо не переживал.
Когда на Арену вызвали профессионалов, публика оживилась. Многих бойцов уже знали, и чем больше была их слава, тем громче ревел амфитеатр, тем больше толпа собиралась у кассы букмекера. Йоля подалась с табуретом вперед и следила то за боями, то за драками перед решеткой кассы — там тоже дрались, и подчас не менее яростно, чем на Арене. Самоха и Ржавый едва поглядывали вниз, они обсуждали дела. Пушкаря интересовало, что делать, если обыск ничего не даст, Игнаш советовал не спешить и дождаться итога — в конце концов, если прокторы не врут, манисовые упряжки Корабль в последние пару дней не покидали. Значит, есть шанс, что убийцы еще здесь, и ракеты с ними
— В любом случае, я свою работу исполнил, верно? — наконец повысил голос Мажуга. — Если ни пропажи, ни следов каких не сыщется, возвращайся в Харьков. По крайней мере, доложишь, что Графа убили, и хоть этот вопрос закрыт.
— Да, но наши…
— Ваши ракеты проделали долгий путь, и когда они объявятся в Пустоши, призренцы не смогут проследить, откуда эта вещь. Рекеты не свяжут с цехом пушкарей. Вот и все, Самоха. Вот и все…
— Мне это не нравится.
— Что именно?
— Ты сказал: «когда они объявятся»! Не «если», а «когда»!
— Конечно. Оружие имеет власть над людьми. Оно поведет их в бой. Чем сильней оружие, тем больше его власть. Ракеты объявятся, это точно.
Йоле надоело глядеть бои. На Арене знаменитый боец Самир выиграл три схватки подряд. Сперва его успехи приветствовали дикими воплями, потом и вой публики пошел на убыль. Самир был местной знаменитостью, на него ставили много, выигрыш оказывался невелик, чуда не происходило, фаворит по-прежнему побеждал… и Йоля стала прислушиваться к разговору спутников. Мажуга заговорил о том, что останется с карателями до Моста, а потом повернет домой. Пушкарь вяло просил поколесить по Пустоши — вдруг удастся напасть на след, Ржавый отказывался, твердил, что не нужно искать, оружие само себя проявит.
— Дядька Мажуга, а что со мной? — спросила Йоля. — Мне-то куда?
— Домой поедем, что за вопрос!
— А, ну ладно. Так и быть, поживу у тебя маленько. Только работать на ферме не стану, это не по мне.
— Хорошо, заноза, вот приедем и на месте решим.
— Думаешь, Ористида меня заставит?
— Во всяком случае, мне будет интересно поглядеть, как вы с ней схлестнетесь. Думаю, не хуже, чем на Арене, битва получится.
Йоля подумала немного и не стала ничего отвечать. Прежде она была уверена, что трудиться в поле, как селючка какая-то, она не станет ни за что, и никому не под силу ее принудить… но Ористида такая тетка суровая, что ой-ей… и хуже всего, что дядька Мажуга станет глядеть на них, как на бойцов с Арены. Вот это-то и плохо, стыдно как-то! Надо будет краба маленького найти, как Уголек черномордый этот. Вот будет потеха, если крабика тетке Ористиде подсунуть.

Тем временем усатый распорядитель игрищ уловил перемену в настроении публики и подал знак, что поединки прекращены. Йоля встрепенулась: неужто конец развлечений? Рановато, вроде. Но зрители сидели на местах, расходиться никто и не думал.
Ворота в стальной решетке распахнулись, и на Арену вкатила трехколесная мотоциклетка с приделанным позади водителя сварным коробом в виде перевернутой пирамиды, под ее вершиной, обращенной в низ, висел широкий желоб. Мотоциклетка, пуская сизые выхлопы, покатила вокруг арены, Водитель дернул рукоять, из кожуха в желоб хлынул поток мелкого песка и стал сеяться позади мотоциклетки в отверстия снизу желоба. Клочья одежды, выдранные пряди волос, кровавые пятна — все покрывал свежий слой серого песка, прожектора наверху задвигались, по кругу Арены поползли пятна тени. Пока водитель мотоциклетки готовил площадку к новому развлечению, усатый великан вышел в центр круга.
— Ну, гости дорогия-а-а! — заорал он, раскидывая мускулистые руки. — Начнем новую потеху! Хватит уже кулачных боев, мы их каждый день в Арсенале видим, когда кто из торгашей покупателя обсчитать норовит!
По амфитеатру прокатился жиденький смешок — эту остроту здесь не в первый раз слыхали.
— Люди дерутся, то не удивительно, потому — люди мы! — продолжал усатый. — Нам полагается, ить человек жеж — венец всему, что в Пустоши живет. А теперь заглянем пониже! Чо там под венцом-то водится?
Усатый отошел в сторону, чтобы подручный на мотоциклетке посыпал песком и центр, края он уже объехал.
— Блохи! — заорали с трибун. — Блохи тама водятся!
— Вот и получайте блох! Пущай попрыгают! — откликнулся на подначку распорядитель.
Мотоциклетка как раз завершила последний разворот и покатила к воротам, туда же убрался и усатый. Его помощники, сверкая жилетками, установили новые решетки — вдоль проходов к воротам в противоположных концах Арены, разделив ряды зрителей, и те, кто сидел с краю, подвинулись от проходов. Служители защелкнули замки и фиксаторы крепления решеток, потом поспешной рысцой убежали в темноту крытых порталов, к которым вели ворота.
Вскоре на арену с противоположных сторон выпустили мутафагов. Перед боем им в кашу подмешали вместо привычного успокоительного наркотика сок шарги — эта трава являлась возбудителем и слегка притупляла болевые ощущения. Мутафаги, один покрытый рыжеватой шерстью, другой черный, вышли в проходы между решетками, сзади их подталкивали длинными шестами служители, натянувшие поверх блестящих жилетов доспехи, выложенные панцирными пластинами. Бойцы шли неохотно, останавливались, скалили зубы, издавали негромкий рык. Отсутствие привычного наркотика делало их беспокойными, шарга пьянила. Зрители, поначалу притихшие, теперь начали орать, подбадривая мутафагов. Рыжий метнулся к решетками, ухватился за прутья, потянул, зрители отшатнулись и разразились воплями. Служитель ткнул мутафага в спину шестом — вспышка, треск, легкий дымок. Получив электрический разряд, мутафаг отпрыгнул от решетки, присел, извернулся, зарычал. Он был неопытным — первый бой. Черный уже дрался на Арене, этот сразу выбрался на песок и встал, ударяя себя кулаками в грудь и ревя. Он знал, что после боя получит новую порцию каши и привычную дозу наркотика, а потому спешил. Заслышав вызов соперника, рыжий длинными скачками помчался на Арену, мутафаги увидели друг друга и, злобно рыча, бросились в драку.
Они сошлись в центре усыпанного песком круга, черный перевернулся в прыжке, ударил ногами противника в грудь, тот отлетел, но в падении сгруппировался, отскочил и избежал следующего удара, черный снова прыгнул, но в этот раз рыжий сумел увернуться. Он был менее уверен в себе, и поначалу отступал. Хотя шарга его пьянила, но навыки боя в башку ему вдолбили крепко, он действовал довольно осмотрительно. Потом и сам решился — увернувшись в очередной раз, бросился черному в ноги, повалил в песок, полоснул когтями — и отскочил. Он еще не настолько осмелел, чтобы, достигнув первого успеха, атаковать дальше. Черный поднялся, коротко рявкнул, провел мохнатой лапой по животу, глянул на окровавленную ладонь, лизнул… Рыжий протяжно провыл.
Зрители уже орали и топали ногами — это было более острым развлечением, чем поединки кулачных бойцов, мутафаги не щадили себя и дрались отчаянно. Возле решетки букмекера клубилась толпа, там возникла драка, прокторы и смотрители в блестящих жилетках бросились в толпу, размахивая дубинками. Смуглый толстяк в халате расшвырял несколько человек и сунул букмекеру горсть серебра:
— Рыжий! На рыжий моя ставит!
Сзади его ухватил тощий полуголый тип, попытался оттянуть от оконца, но смуглый, не оборачиваясь, пихнул его локтем под дых, и полуголый, сложившись пополам, рухнул под ноги толпе. Зрители, кто сидел ближе, радостно заорали, кто-то выкрикнул:
— Ставлю на этого, в халате!
В рядах заржали, но тут мутафаги снова сошлись в центре Арены, и внимание публики переключилось на них. Бойцы сплелись, рвали и били друг друга, покрытый шерстью и песком лохматый клубок катался по Арене, рыча и завывая. Наконец черный оказался сверху — он побеждал, рыжий отбивался все слабей… К ним бросились служители с шестами, затрещали электрические разряды. Черный не хотел бросать добычу, скалился, рычал, огрызался. Когда мотал башкой, из окровавленной пасти летели красные брызги.
— Совсем как люди, — буркнул Мажуга.
Наконец черного сумели отогнать от поверженного противника, из ворот выбежал еще один служитель, поставил в песок миску с зеленой кашицей. Остальные погнали черного к еде. Тот, все еще дрожа от возбуждения, выплюнул клок окровавленной рыжей шерсти, схватил миску и побрел к выходу, хлебая на ходу. Когда ворота за ним сомкнулись, служители подошли к рыжему. Тот вяло шевелился, но встать не мог. Его потыкали шестами… потом захлестнули за лапу петлей и волоком утащили в другой проход. На площадку снова выкатила мотоциклетка, поехала по кругу, посыпая кровавые пятна иловой крошкой, за ней оставалась ровная серая плоскость, расчерченная следами узких протекторов.
— Не закончили, чтоль? — протянула Йоля и зевнула. — Скукота, уйти бы, а, дядька Мажуга?
— Рано еще. Покуда решетки с проходов не посымали, никто не уйдет, — объяснил Игнаш. — Сидим дальше. Я думаю так, что под конец интересное должно быть.
На Арену вышел усатый.
— Поскоку на Корабле нынче гости, надумал я показать занятный бой! — заорал он. Зрители оживились. — Такое, что не всякий день кажем! Сегодня будет Тимоня драться!
Мажуга вздрогнул, сжал кулаки и подался вперед. Йоля потрогала его за предплечье — под рукавом мышцы будто свинцом налились, напрягся весь.
— Дядька, ты сего? Что с тобою?
Игнаш медленно расслабился.
— Да так, вспомнил. Имя знакомое.
Самоха протяжно вздохнул. Откашлялся, словно собирается что-то сказать, да так и не решился, смолчал. Йоля глянула на одного, на другого. Что-то здесь крылось, в не сказанных пушкарем словах.
— Надысь рыбари наши катранов изловили! — продолжал надрываться внизу распорядитель. — Против Тимони они, конечно, хлипковаты, молодые! Так выйдут супротив него двое! Два катрана! Кто поставит на них? Ну? Налетай, народ честной! Посмелей тряси мошной! Праздник нынче! Ну! Давай, смелей! Деньгу не жалей!
Зрители зашевелились, многие стали пробираться вдоль рядов к букмекерской решетке.
— У нас, в нижних уровнях, крысиные бои устраивали, — сказала Йоля. — Совсем не похоже. Только орали то же самое: смелей, не жалей…
Усатый покинул Арену, публика зашумела, предвкушая развлечение. Возле букмекера толпился народ, там снова толкались и бранили друг друга, но драк больше не возникало, подустали зрители. Этот бой должен был стать последним нынче. А внизу уже лязгали и скрипели стальные решетчатые ворота — на Арену выгоняли катранов. Два гибких приземистых зверя скользнули в серый круг, один поднял плоскую башку с округлым рылом и зарычал. Тихое низкое шипение вырвалось из вибрирующего горла. Второй катран отскочил и принял угрожающую стойку. Не видя противника, тупые хищники были готовы схлестнуться друг с другом. Хотя Арену посыпали иловой крошкой заново, запах добычи витал в воздухе, катраны чуяли кровь и ярились. Крики толпы возбуждали их и сбивали с толку
Лязгнули ворота напротив. В круг медленно вышел Тимоня — панцирный волк. Публика заорала, этого зверя здесь хорошо знали. Волк встал, приподняв лобастую морду, принюхался. Тощие бока, покрытые панцирными пластинами, мерно приподнимались и опускались.
Катраны перестали шипеть друг на друга и развернулись к противнику. Тимоня был небольшим зверем — скорей всего, молодой, еще не вошедший в возраст, но многочисленные царапины на панцирных пластинах говорили о немалом боевом опыте. Катраны, каждый, длиной превосходили волка раза в полтора, Но они были по сравнению с массивным хищником тонкими и гибкими, и весили заметно меньше. Пока катраны принюхивались к незнакомому зверю, Тимоня затрусил через Арену прямо к ним. Теперь и они сообразили и, гибко, по-змеиному, изгибаясь с каждым шагом, стали расходиться в стороны. Волк замер — и тут катраны бросились на него. Тимоня метнулся вправо, ударил бронированным боком противника в оскаленную пасть, отшвырнул, другой катран прыгнул, перелетел через присевшего волка и покатился, взметая тучи песка. Волк ринулся к первому противнику, рванул зубами, отпрыгнул, толпа заревела, когда катран, пятная песок кровавыми брызгами, кинулся вслед, затем и другой присоединился к свалке, рычащий и шипящий ком скрылся во взметнувшейся иловой крошке, мелькали оскаленные морды, лапы, хвосты. Катраны, сражаясь, успевали изредка тяпнуть друг друга, словно им было все равно, кого рвать острыми, похожими на иглы, клыками.
— Эти тоже как люди, да, дядька Мажуга? — крикнула Йоля, стараясь переорать вопящую толпу внизу, на железных ступенях.
Тимоня отскочил, перед ним извивался в багровом слипшемся песчаном коме истерзанный катран, второй пятился, заходясь сиплым шипением. Он не хотел драться, перед ним была гора еды — умирающий напарник. Но волк снова подобрался, готовясь к прыжку, и уцелевший катран стал отступать. Тимоня двинулся за ним, его морда была располосована острым, словно бритва, жестким плавником, но волк не обращал на рану внимания. Схватка возобновилась… и вскоре закончилась. Волк вскинул окровавленную морду, и Йоля вдруг поймала его взгляд — тяжелый, неподвижный как у мертвеца. Тимоня зарычал — зрители отозвались дружным ревом.
Служители, блестя переливающимися жилетками, пробежали вдоль решеток, окружающих Арену. Волк, гордо задрав окровавленную морду, потрусил к выходу. На катраньи туши он даже не глянул. Толпа провожала его восторженным ревом…
— Правильно ушел, — буркнул Игнаш. — Я бы вот тоже так… да не смогу.
— Чего, дядька? Чего бы так?
— Я хотел бы тоже так уйти, — задумчиво проговорил Ржавый. — Молча, не глядя ни на кого и задрав голову. И плевать на добычу. Человек так не умеет… а жаль.
Когда ворота за Тимоней защелкнулись, служители стали разбирать решетки, люди поднимались с мест, они, размахивая руками, обсуждали поединки. У кассы букмекера снова началась драка, замелькали дубинки прокторов…
К гостям в клетку поднялся сам усатый распорядитель игр.
— Ну как, гости дорогие, по нраву веселье? Таких боев, как на нашей Арене, по всей Пустоши не сыскать! — в голосе усатого была искренняя гордость. Еще бы, эти бои, наряду с Арсеналом, составляли гордость Корабля и приносили доход его обитателям.
— Да, развлекательно, — кивнул Самоха. Подумал и добавил с нажимом, — оч-чень!
— Волк хорош, — согласился Мажуга. — Зверь!
— Тимоня наш знаменит, зверь, да. Ну а теперь бы к столу, а? Посидим, обсудим нашу… хм-м… дружбу? Я провожу?
— Давай уж, Самоха, теперь без нас, — твердо сказал Игнаш. — Это боле по твоей части, а мы к нашим двинем.
Самоха пытался возражать, что, де, ему одному не с руки, но Мажуга твердо стоял на своем. Их с Йолей служитель в блестящем жилете сопроводил в Трубу. Там было пустынно и тихо. Вдоль боксов, занятых приезжими торговцами, прохаживались прокторы и харьковские каратели в желтых жилетках. Следили, чтобы никакой груз не перетянули в те отсеки, которые уже обысканы. Постояльцы, побаиваясь грозного вида карателей, вовсе не высовывались, сидели тихо по своим боксам. Кое-где за стальными воротами слышался скрежет сдвигаемых ящиков и негромкий говор. Приезжие уже прослышали, что назавтра обыски продолжатся, и у кого было что таить, спешно укрывали поглубже. Что ищут каратели, никто толком не знал, и оттого на всякий случай прятали разное.

Самоха объявился в Трубе утром, опухший и хмурый. Как прошло застолье, он не рассказывал, а спрашивать никто не стал. Да оно и понятно — начальство не пьянствует, а совещается. Каратели уже нашли, где на Корабле можно найти выпивку и дурман-траву, дело-то нехитрое. Так что когда Самоха объявился в боксе, отведенном харьковчанам, в воздухе висел тяжелый дух перегара и сладковатый приторный аромат наркотика. Управленец повел носом и приказал:
— А ну пошли! Нынче пропажу сыскать нужно, да и домой… не то, чую, не захотите в цех обратно. Ишь, прижились.
Каратели разобрали оружие и, почесываясь, потянулись к воротам. Мажуга спросил:
— А сам-то ты что? Неужто не понравилось? Я думал, тебя принимают, как самого дорого гостя. Веселился всю ночь, а?
— Вот именно, дорогого. Ох, дорого мне это веселье станет. Да еще со стрельцами объясняться, как вернусь. Наш-то цех — ладно, а вот стрельцы на Арсенал давно зуб точат. Хорошо бы найти ракеты.
— Сегодня до конца Трубу пройдем. Чуть больше половины боксов осталось проверить.
— Да, идем, Игнаш.
В коридоре топтались у своих сендеров прокторы. Здешние стражи порядка совсем обленились, тут бы несколько сотен шагов пройти, а они на колесах прикатили. Для них обыски были развлечением. С одной стороны, власть показать, при случае «конфисковать» что плохо лежит, а с другой стороны ответ на харьковчанах, карателей никто не любит, тем более здесь. Так что на них и злиться народ станет. Самим карателям было на недовольство местных наплевать, они исполняли привычную работу. Насколько дело серьезно, им Самоха не объяснял, так что они и не волновались за исход обыска.
Двинулись толпой вдоль Трубы, прокторы стучали в ворота, им отворяли, дальше следовали строгие объяснения, что, мол, убийство произошло и покража. И, стало быть, показывайте барахло, где что припрятали? Оружейники особое внимание уделяли дурман-траве, норовили прихватить «на пробу», торговцы вяло противились, не решаясь особо спорить, а прокторы лишь посмеивались. По-настоящему искал только Самоха, да он один и знал, что, собственно, следует найти. Когда проверяли третий по счету бокс, толстяк разозлился, наорал на своих, велел искать всерьез, показал бумажку с намалеванными ракетами и маркировкой, написанной крупными кривыми буквами:
— Вот такую на ящиках глядите, лодыри, некроз вам в печень! И хватит смолить! Службу забыли! У кого цигарку в зубах замечу, дам в зубы, ясно?
Маленький толстый Самоха смешно наскакивал на дюжих карателей, те отводили глаза, торопливо гасили самокрутки… прокторам и тут было весело. Пушкари стали делать вид, будто ищут всерьез, но ничего похожего на картинку Самохи по-прежнему не находили. Пару раз предъявляли управленцу какие-то горшки и бутылки:
— О, вродь смахивает, а?
От этого толстяк окончательно разозлился, теперь к нему и подходить боялись. Йоля бродила следом за Мажугой, зевала да помалкивала. Она-то как раз отыскала кое-что интересное, Игнаш пару раз заметил, как девчонка с невинным видом что-то сует в карман, но при всех одергивать ее он не стал, поскольку не сомневался в йолиной ловкости, а любую пропажу торговцы припишут прокторам да нечистым на руку харьковским бойцам. Обыск тянулся и тянулся, бокс за боксом, все те же настороженные лица торговцев, их грязные сендеры и повозки… пустые боксы, которые тоже следовало проверить, там каратели лениво разгребали слежавшиеся кучи высохшей арбузной лозы, перемешанной с ящериным пометом, обломки ящиков, гнилое тряпье. Потом — снова торговцы, которые неохотно выпускали из рук узлы и коробки и ревниво наблюдали, как в их барахле копаются чужие. Прокторам вскоре надоело, они переезжали на своих приземистых сендерах от бокса к боксу и цедили сквозь зубы в ответ на расспросы:
— Обыск! Кажите барахло вот энтим! Пущай проверяют… Ага, вот такой порядок нынче. Не, это токо раз, вон харьковских ктось ограбил, пусть проверят. Как проверим, дуйте в Арсенал, торгуйте по-прежнему, с цеховыми у нас теперя замирение.
По мере того, как прокторы с карателями продвигались вдоль Трубы, Самоха мрачнел. Похмелье миновало, теперь он уже начал прикидывать, что будет, если так до конца дойдут, а следов похитителей не сыщется. А ведь вполне может и так выйти — ведь те, кто прикончил Графа, наверняка все рассчитали заранее. Правда, прибытие харьковской карательной колонны они вряд ли могли предвидеть.
У очередного бокса возникла заминка, постояльцы никак не хотели отворять, возились внутри, бренчали железками.
Проктор забарабанил в ворота дубинкой:
— Вы что там, перепились все? Сказано — открыть!
— Сейчас! — отозвались изнутри. Голос был молодой и выдавал возбуждение. — Ключ найти не можем!
— Какой еще ключ? Там засовы везде!
— Правильно, но у нас на нем замок навешен! Сейчас, братки, сейчас откроем, он в сено завалился, на котором манис наш… Погодьте чуток, открываем уже!
Мажуга почувствовал: сейчас должно что-то случиться… что-то готовится… он бросил взгляд вдоль Трубы — никого. Но в голове крутилась некая мысль. Манис! Этот, за воротами, сказал, что у них манис. У тех, кто прикончил Графа, тоже был. Ну и что? Мало ли кто в Донную пустыню на манисах ездит? Да половина путников, пожалуй.
— А это не те самые? — поинтересовался старшина прокторский у того, который стучал в ворота. — У которых раб сбежал? Они ж еще раскатывали на самоходе туда и сюда?
Мажуга схватил Йолю за плечо:
— Назад!
— Чего? — девчонка задумалась и теперь хлопала глазами, уставившись на Ржавого.
— Бегом к нашему сендеру! Пошла! Самоха!
— Ну чего?
— Отойди-ка…
Прокторов заминка уже начала раздражать.
— Взорвем ворота! — рявкнул тот, что колотил дубинкой. — Вам же хуже!
— А ну, назад, — Игнаш дернул Самоху за воротник и потянул прочь от ворот.
— Э, ты чо?
В боксе взревел мотор, Самоха дернул пушкаря сильней, тот едва устоял на ногах. Толстяк возмущенно пыхтел, но Мажуга, не слушая, тянул его вдоль Трубы — вслед за Йолей, которая шагала к их боксу, то и дело недоуменно оглядываясь.
Где-то снаружи, вне корабля загрохотало, по Трубе прокатился глухой рокот. К реву мотора за воротами присоединился другой — и тут ворота слетели с петель, обрушились на группу карателей и прокторов. Тех, кто стоял перед входом, смело и расшвыряло этим рывком. Мажуга выпустил пушкаря и побежал, теперь управленец не нуждался в понуканиях, спешил за Игнашом. Из ворот вырвался мотофургон, глаза у тощего типа за рулем были совсем безумные. Прокторы отшатнулись, а фургон, кренясь, развернулся и погнал к выходу из Трубы. В боксе орали, пронзительно шипел манис.
Громыхнуло, раздались крики прокторов, раненных осколками гранаты, которую швырнули после того, как мотофургон вынес ворота. Треща мотором, из бокса вылетела мотоциклетка, захлопали выстрелы.
Игнаш, не оборачиваясь, мчался к оставленному в боксе сендеру, Самоха пыхтел следом. Йоля, увидев, что происходит, тоже припустила бегом. А за спиной ревели моторы, орали раненные, несколько прокторов забрались в свой сендер и заводили мотор, чтобы догонять беглецов, трещали выстрелы, пули с грохотом лупили по кузовам и стальным стенкам Трубы. Навстречу вылетел еще один сендер с прокторами, Мажуга отскочил к стене, пропуская погоню, потом побеждал дальше. Свернул вслед за Йолей в бокс, крикнул:
— Заводи!
Двое карателей, остававшихся присматривать за собственным имуществом и не участвовавшие в обыске, поспешно бросили самокрутки и побежали к мотоциклетке с сендером. Самоха добежал, когда каратели уже выкатывали из ворот бокса. Водитель притормозил, толстяк, отдуваясь и хрипя, взобрался на сиденье, сенедеры и мотоциклетка покатили по Трубе к выходу — там непрерывно трещали выстрелы. Объехали груду окровавленных тел перед выбитыми воротами, промчались мимо опрокинутой повозки с издыхающим манисом. Йоля успела разглядеть еще несколько тел — и застреленные беглецы и случайные люди, сбитые разогнавшимся самоходом
— Наши их прижали! — заорал Самоха. — Гони, гони! Ну, теперь не уйдут!
Толстяк ликовал — вот сейчас он заполучит украденное имущество, тогда можно домой… тогда…
Уже показались замершие у поворота мотофургоны, беглецы отстреливались, выставив из кузовов ружья. Прокторы и несколько уцелевших оружейников, укрывшись позади сендера, вели ответный огонь, с противоположной стороны тоже стреляли — там в бой вступила охрана, выставленная у въезда с мостков. Корабль содрогнулся. Стальные стены загудели, как чудовищный орган, пол под колесами подпрыгнул. Потом еще взрыв и еще, звуки были мощные, однако они тонули в вое потревоженного металла.
Мажуга ударил по тормозам, но и крики, и визг протекторов потонули в низком мерном гуле. Что-то рушилось, рвался металл, Йоля, упершись ногами в пол, закрыла уши ладонями. Ее рот был раскрыт, но визга Игнаш не слышал, вообще ничего невозможно было разобрать сквозь стон стали. Перед глазами поплыли цветные круги, казалось гудит не стальной Корабль, а череп вибрирует и ноет… потом шум стал стихать…
— Это песня! — проорал сквозь вязкий, медленно затухающий звон Самоха. — Я говорил: это песня, а не оружие!

Часть 4. Беглецы

Когда песня разрушения стала стихать, и дрожь Корабля пошла на убыль, Мажуга снова двинул сендер с места. Мотофургоны, за которыми гнались прокторы с оружейниками, уже выбрались наружу, а дыра, служившая въездом в чрево Корабля, стала еще больше, ее рваные края топорщились стальной бахромой. Плита, запиравшая вход, оказалась сорвана с направляющих и валялась внутри, вокруг были разбросаны обломки сендеров и тела охранников. Что-то горело, дым серыми струйками вырывался из отверстия.
Игнаш затормозил, выпрыгнул на искореженный настил и побежал. У рваной дыры в борту он остановился и выглянул. Сзади послышались шаги, раздалось сопение Йоли, она не хотела отставать от Ржавого. Вдвоем они наблюдали, как мотофургоны удаляются вслед за массивным самоходом, вокруг машин скакали дикари на манисах, потрясали копьями и завывали. Колонна исчезла.
Вопли людоедов едва пробивались сквозь рев моторов и удивленные голоса обитателей Корабля. За удаляющейся колонной наблюдали с верхних палуб. Обитатели домиков на Соленом озере тоже орали — но скорей испуганно. Они спешили по раскачивающимся мосткам к лодкам и жилищам, нападение на Корабль посеяло панику.
— Бежать надо, — решил Игнаш. — Стой здесь, наблюдай. Как подъеду, запрыгивай, и махнем отсюда. Сейчас в Донной Пустыне и то безопасней, чем на Корабле.
Он бегом возвратился к оставленному сенедру.
— Что там? — окликнул Самоха.
— Пока, вроде, уезжают. Можем успеть удрать.
Мажуга запрыгнул на сиденье, взревел мотор.
— Стой, куда? Зачем бежать?
Ржавый, не отвечая, повел сендер к пролому. Там притормозил, из клубов дыма появилась Йоля, забралась на сиденье. Самоха приказал водителю следовать за ними. Сендер и мотоциклетка с уцелевшими харьковчанами, переваливаясь на обломках, проехали к выезду, выкатили на мостки. Ржавые листы металла стонали и гнулись под ними, после дымного полумрака корабельного трюма солнце пустыни казалось особенно ярким и жарким.
Харьковчане чувствовали неуверенность. Только что они были хозяевами положения — и вот теперь оказались в небольшом числе, а перед ними — смертельно опасная Донная пустыня, и никаких надежд на помощь.
Мажуга отогнал сендер на полторы сотни шагов от берега озера и затормозил. Подкатили харьковчане, остановились, взметнув тучи иловой пыли.
— Зачем бежали? — крикнул Самоха. — Почему так спешно?
— На Корабле сейчас опасно оставаться, — объяснил Игнаш. — Местные тебе Графа слишком легко сдали, потому что ты был сильней. Теперь сильней эти, которые с ракетами, если они захотят наши головы получить, Корабль нас так же легко сдаст, как и Графа — нам. Хочешь к этим в руки?
Игнаш махнул головой, указывая направление, в котором скрылись бандиты с ракетной установкой.
— Ага… — протянул Самоха. До него уже начало доходить. — Но ведь мы ж с корабельными вроде как сговорились…
— Стойте! Погодите! — донеслось сзади.
Из дыры в борту Корабля выскочил Аршак. Махнул рукой, потом скрылся в тени. Появился снова, теперь перед ним бежал Уголек. Старик подталкивал его в спину. Харьковчане следили, как эти двое бегут по мосткам, потом вязнут в грязи на берегу, проваливаются во взрытый песок…
— Стойте! — снова заорал Аршак.
Мальчишка попытался свернуть, но старик поймал его за плечо, швырнул вперед, в сторону ожидающих сендеров и пригрозил ружьем. Уголек снова потрусил к харьковчанам. На верхней палубе заорали, несколько человек направили оружие вниз, стволы ярко блестели. Аршак побежал скорей, втянув голову в плечи, теперь и Уголек не нуждался в понуканиях, поскакал резвее. С Корабля стрелять не стали, но ясно было и так — нужно бежать как можно скорей.
Аршак, тяжело дыша, остановился перед Самохой:
— Начальник, корабельные сговариваются против вас. Даже мне грозили, потому что я вас привел.
Управленец кивнул.
— Зачем без меня в пустыню бежите? Вы же здесь не сумеете сами! Пустыня всех возьмет! Пропадете без проводника! Меня не дождались!
— Думаешь, я теперь больше заплачу? — угрюмо осведомился Самоха.
Старик немного подумал. Пожалуй, он в самом деле собирался содрать с нанимателей еще денег. Потом решительно мотнул головой, так что потные патлы метнулись вверх-вниз.
— Нет. Больше не возьму. Уговор есть уговор — я брался вас сюда и обратно сопроводить, плата получена. Теперь к Мосту выведу.
Сейчас Аршак хотел убраться подальше от Корабля — хотел даже сильней, чем заработать.
— Садись, — кивнул Самоха. — Поехали.
Проводники загрузились к Самохе, их сендер проехал в голову маленького конвоя, Аршак, привстав, стал тыкать пальцем и объяснять водителю, что нужно брать правей, возвращаться лучше другой дорогой, чтобы избежать встречи с бандой, завладевшей ракетами. Сендер Мажуги оказался вторым, сзади катила мотоциклетка.
Солнце уже торчало в зените, жара придавила, будто пресс. После прохлады внутри Корабля она ощущалась особенно явственно. Йоля потянулась за флягой.
— Погоди пить, потерпи, — велел Игнаш. — Неизвестно, сколько теперь по пустыне плутать придется.
Серая громада Корабля, отраженная в водах Соленого озера, осталась позади и медленно скрывалась за горизонтом. Впереди тянулись серые просторы Донной пустыни. Однообразные перекаты, ложбины, заполненные мелкой пылью, чахлые кустики пустынных кораллов. Жаркий ветер нес пыль, потоки илового праха струились, как ручьи, солнце жарило. Когда Корабль скрылся из виду, Аршак велел сменить направление, свернуть круче к северу. Для сендеров и мотоциклетки путь из пустыни был один — через Мост, к нему в конце концов и нужно выбираться.
Ближе к вечеру пришлось остановиться, заправить мотоциклетку. Самоха забеспокоился, хватит ли горючего? Может, бросить мотоциклетку? В сендере Игнаша хватило бы места для карателей. Проводник помотал головой:
— До Моста должно хватить бензина, там заправишься. А самоход в пустыне бросать не годится, пока он на ходу. Вдруг что-то случится, сендер твой заглохнет? Вот тогда его бросим, на эту тарахтелку пересядем.
— Заглохнет? Некроз тебе в рот! — пробормотал водитель Самохи.
Но спорить с проводником никто не стал, в пустыне Аршаку приходилось доверять больше, чем кому бы то ни было.
Йоля сползла на сиденье пониже, чтобы оставаться в тени, но напрасно — солнце уже склонялось к горизонту, и низкие лучи били в сендер сбоку, пронизывая его насквозь. От жары было не укрыться. Еще пару раз делали остановку — Аршак замечал следы, пересекающие путь беглецов. В первый раз он сразу успокоился — стая катранов пробежала. Во второй — присел над полузанесенными песком отпечатками, долго разглядывал, что-то подобрал, понюхал, размял пальцами, прошелся вдоль цепочки следов, прикидывал длину шага зверей. Возвратившись в сендер, заговорил с Угольком. Болтали они на не понятном харьковчанам наречии, спорили, старик напирал, молодой дикарь вертел головой, тряс косичками — возражал, значит.
Аршак объяснил:
— Плохо, людоеды рядом.
— Те, что с бандитами, что ли? — нахмурился Самоха. — Они вроде как заодно были.
— Нет, другое племя. Отпечатков колес не видать. Все равно плохо, слишком мало нас, могут посчитать добычей.
— Дядька Аршак, — окликнула Йоля, — а они правда людоеды?
— Не боись, красавица, тебя не сразу съедят, — буркнул старик. — Напоследок оставят, так гадается мне. А так, вообще, человечиной эти черномазые не брезгуют. В пустыне иначе нельзя, еда — она и есть еда. Мало еды в пустыне. Попадется человек, сожрут и не поморщатся.
Уголек глянул на девчонку, улыбнулся, показывая ослепительно-белые зубы, и провел указательным пальцем поперек горла. Говорить на понятном языке, он, может, и не умел, зато понимал спутников неплохо. Йоля хмыкнула и отвернулась. Ей хотелось плюнуть в сторону противного мальчишки, но во рту пересохло.
— Ехай медленно, — велел Аршак. — Следы смотреть буду. Место для ночевки смотреть тоже буду. Скоро встанем.
Высматривал место проводник довольно долго, сендеры катили по пустыне, которая медленно из серой превращалась в красную, разбухшее солнце неторопливо клонилось к закату… Наконец Аршак дал знак остановиться. Тяжело выбрался на песок, постоял, принюхиваясь. Когда заглушили моторы, стало совсем тихо, только шуршала просторная накидка проводника, да тихонько подвывал ветерок. Аршак махнул рукой, сидите, мол, и стал, помахивая тесаком, обходить площадку, которую наметил для стоянки. Шагал он медленно, иногда нагибался, всматривался в песок. Потом шел дальше. В одном месте остановился и ткнул тесаком, провернул лезвие, выдернул из грунта какой-то темный ком. Осторожно стащил с тесака добычу, помял твердыми черными пальцами, поморщился. Отшвырнул. Потом обернулся к харьковчанам:
— Выходите. Не самое лучшее место, но сойдет.
Сендеры и мотоциклетку поставили кругом, верней, треугольником, на тесном пятачке внутри расстелили брезент, оставив в центре место для костра — так сказал сделать Аршак. Они с Угольком стали бродить вокруг лагеря, подбирали окаменевшие побеги пустынного коралла, сгребали хрупкие иссохшие стебли, оставшиеся после сезона дождей, темные твердые комочки округлой формы. Собранное вывалили в центре лагеря на песок, Аршак полил тягучей жижей из превращенной в флягу высушенной арбузной кожуры. Пояснил:
— Чтобы не сразу прогорело. Ночью огонь нужен, долго чтобы светил.
Потом поджег. По жалкой кучке топлива побежали голубенькие огоньки, поднялись клубы вонючего дыма.
— Фу, — сказал Йоля, отодвигаясь подальше.
— А ты думала, как? — Аршак выдавил бледную ухмылку. — Манис — он не цветочками гадит. А другого топлива ты здесь не сыщешь.
Потом позвал ученика и отдал приказ — произнес несколько слов на языке дикарей. Мальчишка убрался из круга собирать все, что может гореть.
— Не сожрут его там? — спросил водитель мотоциклетки.
Уже начало темнеть, тени стелились по пустыне, подбирались все ближе к лагерю, а фары беглецы не включали, берегли энергию. Призрачный бледный огонек костра, по крайней мере, создавал иллюзию безопасности, возле огня было спокойней.
— Ха, — Аршак покачал головой, — он здесь сам кого хош съест, ты не гляди, что мелкий, он словно змеюка, прыткий и зубастый. Вот такие, как он, и есть пустыня. Он бы и меня сожрал, когда б мог.
Мальчишка вернулся, вывалил добычу под ноги Аршаку, пробормотал несколько слов и снова ускакал в темень. Он не боялся пустыни. Харьковчане грустили, глядя на тощие язычки пламени, все устали от жары и пыли, всех грызли сомнения и неуверенность. Самоха принялся вполголоса жаловаться, что ему теперь придется отвечать за гибель колонны.
— Вали на корабельщиков, — посоветовал Игнаш. — Они, скажи, напали.
Йоля многозначительно хмыкнула. Мажуга вспомнил, как рассказывал насчет правила, чтобы без надобности не врать. Покосился на девчонку и добавил:
— Это, кстати, не совсем неправда, заваруха-то в Трубе началась, да и сейчас корабельщики к нам — без особой радости. И, главное, Графа ты мертвым видел. Опиши таким образом, что на Корабле на нас напали, была драка, колонна погибла, но Граф теперь точно мертв. Неплохо звучит, а?
— Ну да… — кислым голосом протянул управленец. — По крайности, наш цех такой слушок пустит, что все было ради того, чтоб с Графом поквитаться, и это у нас вышло. Но если ракеты еще где себя покажут…
— Этим, которые с ракетами, сперва нужно через Мост прорваться, — напомнил водитель мотоциклетки. — Может, мы как к Мосту подкатим, там их косточки найдем?
— Это вряд ли, скорей они и Мост разнесут. Эй! Чой-та?
Брезент рядом с Самохой зашевелился, заскрипел раздвигаемый песок. Потом все успокоилось.
— Ничего, — успокоил Арашак. — То мелкая тварь была. Краб молодой или змея.
— Ядовитая?
— Кто ж ее знает. Наткнулась не брезент и ушла, поищет другой путь к поверхности. Днем-то она в песке спит, наружу не лезет, а теперь пора ей наверх.
Самоха, не слушая обстоятельных объяснений, уже вскочил и направился к сендеру. Несмотря на спокойствие Аршака, ночевать харьковчане решили там.
Устаиваясь на ночлег в сендере, Йоля попросила:
— Дядька Мажуга, ты спи как-то почутче, а? Еще подкрадется этот косматый, краба мне подсунет или змею.
— Да уж, нажила ты, Йоля, дружка, ничего не скажешь…
В этот раз Йоле снились крабы. Она несколько раз просыпалась, в страхе, что сон обернется явью, но все было спокойно. Уголек так никакой каверзы и не устроил. Может, считал, что уже отомстил, а может, краба подходящего не нашел. Наутро Аршак, прежде чем отправляться, обошел окрестности. Возвратился недовольный, подозвал Уголька, проводники долго лопотали между собой на дикарском наречии. Судя по жестам, Аршак требовал ответа, мальчишка мотал головой, отказывался.
Потом старик отстал от Уголька и объяснил:
— Манис наследил, совсем рядом. Здоровенная такая скотина и следы глубокие, тяжелый то есть манис был. То ли очень большой и потому без стада сам бегает. То ли наездник на нем сидел. Этот сопляк твердит: ничего не видел, под утро заснул. Может и так.
— Так чего делать будем? — спросил один из карателей.
— Известно чего, дальше двинем, только осторожней. Без спешки катить станем, в пустыне торопиться вредно.
Собрались быстро, Аршак велел Угольку затоптать пятно копоти, оставленное костром, и поехали дальше. Поначалу ветерок нес какое-то облегчение, потом солнце поднялось, стало жарко, и ветер сделался знойным и сухим. Аршак беспокоился, он несколько раз просил остановить сендер, вставал и оглядывался, прикрывая глаза широкой ладонью, словно козырьком. Потом и Самоха угадал причину его беспокойства, указал Йоле:
— Гляди, следы.
Цепочка почти совсем занесенных ветром отпечатков тянулась по равнине и скрывалась за гребнем невысокой песчаной гряды. Всего лишь углубления в рыхлом слое ила, но Арашк казался едва ли не напуганным. Он посоветовался с учеником, подумал немного и потребовал сменить направление:
— Сделаем крюк, немного времени потеряем, зато кочевых со следа собьем. Если это кочевые, конечно… Ветер поднимается, наши колеи занесет.
Сендеры и мотоциклетка свернули вправо, хотя Мост, по расчетам Игнаша, должен был находиться скорей левее. Что же, резонно. Если маленькую колонну в самом деле выслеживают дикари, то засаду устроят между ними и Мостом — где-то дальше. А сейчас не следят, чтобы усыпить бдительность добычи. Это значит, если повезет, харьковчане смогут оторваться от преследователей, которые ждут на пути к Мосту.
Некоторое время катили, ничего подозрительного не замечая, потом Аршак снова забеспокоился. Он приказал остановиться и отправил Уголька проверить, что за песчаными насыпями впереди по ходу. Барханы там навалило выше человеческого роста, может оказаться засада.
Парнишка кивнул и, как обычно, вприпрыжку умчался. Ему зной и сушь были нипочем, юный дикарь скакал так же резво, как и в день первой встречи, на Мосту. Харьковчане следили, как он поднимается на холм, потом Уголек оглянулся и бодро почесал на другую сторону. Вот его косички в последний раз подпрыгнули над гребнем бархана и пропали. Ожидание затягивалось… Ветер окреп, на бурю это было не похоже, но воздух вокруг наполнился пылью, шорох песчинок скрадывал любой звук, тишина сменилась колким и резким шуршанием.
— Зачем он туда полез, — буркнул Аршак. — Я ему велел только на гребень подняться и оглядеться, не укрылись ли за холмиком кочевые… Пойду сам гляну.
— Может, вместе? — предложил один водитель Самохи.
— Нет уж, лучше я один. Вас дикари учуют, — старик выразительно прикоснулся пальцем к загорелому хрящеватому носу. — Они, как звери, нюхом сильны. А от вас потом разит, да выпивкой, да дурман-травой, а первое дело, водой! Воды в вас много, а здесь все живое высушено, совсем иной запах!
Аршак осторожно приблизился к длинному холму, присел, разглядывая следы Уголька, зачерпнул горсть песка, понюхал.
— Чего это он, дядька Мажуга? — с тревогой спросила Йоля.
— А некроз его разберет. Это в городе я все понимаю, что происходит да чего откуда ждать, а здесь не больше твоего знаю.
Старик выпрямился, опустил руку, позволив песку просыпаться. Ветер понес его, развеивая в серую полосу, а проводник решительно направился к гребню, его следы образовали цепочку, параллельную отпечаткам босых ног мальца, уже наполовину занесенным иловой пылью. Когда Аршак достиг переката, по ту сторону раздался громкий шорох и шипение, старик присел, вскидывая ружье, налетел новый порыв ветра, взметнулся ворох пыли, в сером мареве ударил выстрел… Когда стихло и песчаное облако развеялось, старика на гребне уже не было. И тут округа огласилась протяжным воем, кричали сразу с нескольких сторон. Слов было не разобрать, что-то наподобие:
— Уллы-ы-а-а-а!!!
Игнаш торопливо сдал назад, Йоля, привставшая, чтобы разглядеть, что со стариком, повалилась вперед. Водители самохиного сендера и мотоциклетки сообразили, что дело плохо, только когда на гребне песчаной гряды показались наездники на ящерах. Полуголые темнокожие дикари били манисов твердыми пятками в бока, выли и потрясали копьями. Из мотоциклетки ударил автомат, Самоха завозился на сиденье, вытаскивая оружие… Игнаш сдавал назад, руль он держал левой рукой, правой выдернул из кобуры кольт, но пока не стрелял. Автоматная очередь срезала двух манисов с наездниками, но несколько дикарей подлетели на расстояние в пару десятков шагов и метнули копья. Отточенные арматурные прутья ударили по решетке, прикрывавшей карателей, одно проникло внутрь и поразило водителя. Мотоциклетка, как раз начавшая разворот, вильнула и завалилась набок. Орущий водитель и стрелок выбрались из-под кожуха, но дикари уже кружили коло них, занося копья и топорики. Сендер Самохи успел развернуться, и управленец стрелял назад, неловко вывернув руку. Ржавый тоже дал несколько выстрелов, чтобы отогнать дикарей от экипажа упавшей мотоциклетки, одного подстрелил, и людоед, взмахнув руками, завалился назад, его манис, пронзительно шипя и разбрасывая песок тяжелыми лапами, поскакал в сторону. Трое дикарей сиганули со спин ящеров на карателей, пару раз щелкнул пистолетный выстрел, и людоеды снова взвыли. Несколько человек уже скакали за сендером Самохи, а Игнаш с Йолей, сообразившие первыми, смогли откатить достаточно далеко, чтобы за ними не стали гнаться. Во всяком случае, погони не наблюдалось.
— Гони, дядька, гони! — орала Йоля. Она вытащила «беретту», но так ни разу не пальнула.
Мажуга вел сендер, удаляясь от места схватки… однако радоваться было рано. Из-за бугра наперерез им выскочили двое наездников, завыли, взмахнули копьями.
— Пригнись! — рявкнул Игнаш, выворачивая руль.
Сендер вильнул, уходя от столкновения. Копье со скрежетом вонзилось позади Йоли, чуть-чуть не долетев до спинки сиденья. Людоеды понукали манисов и завывали дурными голосами. Теперь ветер гнал пыль в лицо Мажуге, он плохо видел дорогу, а развернуться не мог — преследователи не отставали.
— Стреляй в них! — крикнул он. — Стреляй, дура! Не уйти нам!
Йоля встала коленями на сиденье, оперла руку на спинку и прицелилась. Захлопали выстрелы. Вой позади стих, Мажуга рискнул сбросить скорость и оглянуться. Манис грузно шевелился в песке, рядом с ним лежало распростертое тело. Второго дикаря не было видно. Ржавый остановил сендер, утер испарину и стал заряжать кольт.
— Ты чего, дядька? Едем отсюдова скорей, а?
— Нужно глянуть, что с остальными. Ты что-нибудь слышишь?
— Ничего. А чо я должна услыхать?
— Выстрелы.
— Не, не слыхать.
— Паршиво. Значит, не отбились цеховые.
— А чего нам теперь делать?
— Ждать. Пистолет заряди. Отъедем немного, переждем. Потом возвратимся, глянем, как там наши.
Ветер окреп, он нес пыль, укрывая окрестности серой завесью.
— Ай, гляди — вон они, снова!
Сзади сквозь пыль проступили несколько высоких силуэтов, приближались наездники на ящерах. Они, похоже, еще не разглядели сендер. Мажуга врубил передачу, но, стоило двигателю взреветь, дикари тут же развернули манисов на звук. Сендер помчался от них, людоеды погнали зверей в погоню. Йоля снова вскарабкалась на сиденье и открыла огонь.
— Рано, погоди! — выкрикнул Ржавый.
— Я ж попала! Чтоб мне в некроз провалиться, один готов!
Йолей овладел азарт. Издалека, когда не глядишь противнику в глаза, она стреляла лихо. Из-за этого расстреляла все патроны, но больше никого не задела. Сползла на место и потянула магазин — перезарядить. Расстояние, отделяющее наездников от беглецов, медленно росло. Справа из песчаного марева вылетел еще один всадник, взмахнул рукой. Тяжелый предмет, прочертив в сером воздухе дугу, шлепнулся Йоле на колени. Она взвизгнула и уронила «беретту» — на нее пялилась мертвыми глазами отрезанная голова Аршака. Наездник, швырнувший этот снаряд, завизжал тоненьким голоском.
— Уголек, паскуда, — прорычал Игнаш. Протянул руку, отыскал слипшиеся от крови патлы на мертвой голове, поднял.
Йоля, подвывая, зашарила под ногами, нащупывая оружие. Ржавый повернул руль, медленно разворачивая сендер. Уголек тоже сменил направление, устремляясь наперерез. В его руке появился тесак, мальчишка размахивал оружием и визжал. Солнечный луч пробился сквозь тучи песка и пыли, осветил раскрытый рот дикаря и разметавшиеся косички, блеснул в глазах.
Мажуга резко крутанул руль, направляя сендер прямо на всадника. Тот ударил маниса пятками, но не успел уйти от столкновения. Тяжкий удар сотряс кузов, Йоля снова выронила разряженную «беретту» и повалилась вперед. Совсем рядом, у нее над головой пронзительно заверещал ушибленный ящер, а когда она, подцепив пистолет, выпрямилась — прямо перед ней на капоте сидел молодой дикарь, и поднимал тускло блестящий клинок. Мажуга, привстав, швырнул отрезанную голову в Уголька, угодил в лицо, мальчишка кувыркнулся с капота, в воздухе мелькнули пятки… Игнаш, проехав немного, затормозил, вытянул из кобуры кольт и встал, озираясь. Уголек пропал. В нескольких десятках шагов от сендера манис, хромая, удалялся в пустыню, его силуэт медленно таял в сером мареве. Свистел ветер, песчинка шуршали по обшивке сендера и всхлипывала Йоля…
— Отъедем немного, пусть потеряют нас, — решил Игнаш.
Ветер то немного стихал, но с новой силой швырял у лицо мелкий колючий песок. Мажуга проехал несколько сот шагов и развернул сендер. Вокруг все было серым, пустыня казалась расчерченной полосами несущейся в воздухе пыли, над верхушками песчаных бугров словно курился дым — там возникали и распадались небольшие смерчи. Когда двигатель заглох, стало слышно лишь вой ветра и тоненький скрип песчинок о борта.
— А я нос разбила, — пожаловалась Йоля.
Игнаш не ответил, он оглядывался, стараясь запомнить, в какой стороне отсюда произошла схватка. Ветер мгновенно заметал следы, а барханы и тощие колючки между ними были слишком похожи и не могли служить ориентиром. Йоля наконец занялась «береттой», снарядила магазин, повертела оружие в руке… да так и не рискнула убирать в кобуру. Казалось, вот-вот снова выскочат откуда-то вопящие людоеды.
— Что ж теперь делать? — снова заговорила девчонка. — Куда бежать-то?
— Кажется, ветер стихает.
— Ну.
— Когда стемнеет, попробую отыскать наших, может, кто еще уцелел.

К вечеру ветер пропал вовсе, и стало невероятно тихо. Йоля даже несколько раз пощупала уши — совсем уж непривычно. В Харькове непрерывно шумела вентиляционная система, вся жизнь прошла под эти звуки. Еще она несколько раз пощупала разбитый нос. Кровь перестала течь, зато осталась царапина и опухоль. Когда солнце опустилось к череде невысоких барханов на западе, Мажуга повел сендер обратно, ехал медленно, высматривая приметы недавней схватки. Наткнулись на труп маниса, на котором пировала парочка катранов. Четыре небольших черных птицы сидели поодаль на песчаном пригорке и терпеливо ожидали своей очереди. Хлопая крыльями, опустилась пятая и замерла, словно изваяние из черного камня. Более крупный катран оторвался от еды и вразвалку сделал несколько шагов к сендеру. Оттянутое брюхо раскачивалось при всяком движении из стороны в сторону. Хищник поднял морду, разинул пасть и засипел, показывая окровавленные клыки. Йоля подняла пистолет, но Мажуга бросил:
— Не надо. Объедем стороной.
Обогнув место пиршества пустынных тварей, они покатили дальше. Ехал Мажуга медленно, и к месту, где дикари устроили засаду, добрались, когда солнце село, и небо над пустыней быстро темнело. Сендер Самохи уехал недалеко, меньше сотни шагов отделяло его от опрокинутой мотоциклетки. Мертвецов не было — ни оружейников, ни дикарей.
— Все тела унесли, — заметил Мажуга. — Наверное, тащить недалеко. Значит, придется быть осторожными и фары не включать. Посиди здесь.
Он выбрался на песок и побрел к сендеру, осмотрел сиденья, залез в багажник. Йоля, привстав, следила за тем, как он то появляется на виду, то исчезает за бортом сендера. Мажуга нашел пустую канистру и слил топливо из бака брошенной машины. Вернулся, сказал:
— Оружие унесли. Умеют им пользоваться, что ли? Или так, на продажу?
Потом слил топливо в бак собственного сендера и побрел с пустой канистрой к мотоциклетке. Покончив с бензином, объяснил:
— У нас полный бак. До Моста, вроде, хватит, даже с запасом.
Потом, подумав, добавил:
— Если не заплутаем здесь, конечно. Вроде, если держать все время на север, то должны куда-то выбраться, к Мосту или около него. Но сперва хочу выяснить, может, кого из наших дикари живым уволокли. В сендере крови почти не было, хороший признак.
— Дядька Мажуга, может, лучше поедем на север, а?
— Нет, так не годится.
— Правило?
— Точно.
Йоля вздохнула. Если Игнаш сказал: «Правило», значит, не свернет, покуда до конца не пройдет весь путь, что назначил себе. Ну и ей, Йоле, заодно, тоже назначил. А что она? Разве может теперь без Мажуги? Не может. И не хочет. Путь теперь у них один, общий…
Игнаш еще раз сходил к мотоциклетке, возвратился со свертком брезента, бросил на заднее сидение. Сверток глухо звякнул.
— Патроны нашел, — объяснил Мажуга и задумался, глядя на быстро темнеющий горизонт. — Вот что, посиди-ка здесь, из сендера ни на шаг.
— А ты куда?
— За бархан гляну, туда, где они засаду устроили. Арашака там убили, посмотрю, нет ли еще чего. До темноты спешить некуда.
— А потом?
— Потом буду высматривать, где костры. Если стойбище этих черномазых рядом, то огонь, наверное, заметен будет ночью. Что бы ни случилось, жди здесь.
Повернулся и побрел к гребню длинной песчаной насыпи, за которой все и началось. Йоля с тревогой следила, как он шагает к насыпи, останавливается, глядит по сторонам, поглаживая рукоять кольта. Вот Мажуга пошел вверх по склону, песок посыпался из-под его сапог. Его фигура вырисовалась на фоне темно-синего неба над перекатом, он пригнулся, ускорил шаги, пересек верхушку, с каждым шагом его видно все хуже, он уже по другую сторону, еще шаг, еще, видны только плечи, только голова, кепка, силуэт уходящего человека сливается с очертаниями холма, скрип песка под ногами звучит тише… и наконец Йоля осталась одна. Совсем одна посреди тишины.
Йоля ждала, сжавшись в комок на сиденье сендера, ей было страшно. Вдруг показалось, что Мажуга не вернется, что она теперь навсегда одна среди темноты и тишины. Никогда прежде ей не приходилось бывать в такой темноте, тишине и одиночестве. Свет ламп, шум вентиляторов, неизменное присутствие рядом членов банды — сколько себя Йоля помнила, всегда было так. И вдруг появился Игнаш, вырвал ее из привычной круговерти серых дней, наполненных воровством, недоеданием, страхом и вечной враждой с окружающим миром. Вырвал — и она оказалась в совершенно другой жизни. Здесь были расстояния и простор, здесь были ветер, вино, оружие в руках, много незнакомых людей, и даже не все они оказывались врагами. Здесь были правила, солнце и надежда. И все это сейчас ушло вместе с Мажугой. А может, и солнце больше не взойдет? Может, пустота и темнота — навеки? Ей стало по-настоящему жутко. Страх одиночества стал даже сильней страха смерти. Лучше уж пустыня со всеми ее смертоносными обитателями… Йоля открыла дверцу и поставила ногу на песок. Подождала — ничего не произошло, никто не набросился из темноты, не зашуршал песком.
Тогда она решительно выбралась из сендера и отошла от него на несколько шагов. Пустыня оставалась безмолвной. Йоля направилась к бархану, за которым скрылся Мажуга, достигла подножия, стала взбираться по рыхлому склоны, песок под ногами осыпался струями, и это было единственным движением, а шорох песчинок — единственным звуком. Она достигла гребня и посмотрела вниз, потом взгляд скользнул дальше — тот же песок, который сравнял и выгладил ветер. Потом она разглядела очертания неподвижного тела, почти полностью занесенного песком. Ей показалось, что это Игнаш, и Йоля, позабыв об осторожности, со всех ног помчалась к лежащему. Подбежала, присела в песок, протянула руку… Под пальцами было холодное и гладкое. Вглядевшись, она сообразила: у мертвеца нет головы!
Йоля взвизгнула и резко вскочила, попятилась от трупа и вдруг наткнулась спиной на что-то широкое, жесткое и живое. Под ногами песок зашевелился и стал стекать куда-то вниз, ноги поползли в открывающуюся пустоту… Йоля подавилась собственным криком, песок из-под ступней убегал все стремительней — считанные мгновения, и она повисла над пустотой, ее держали сильные руки, поднимали и оттаскивали от разверзающейся ямы, а там, внизу, что-то чавкало, клацало и шевелилось. Йоля пищала, хотелось кричать от страха, но горло перехватило, она издавала негромкие звуки и боялась обернуться и глянуть, кто ее держит над убегающим из-под ног песком.
— Тихо, — велел знакомый голос, — не ори, успокойся.
— Ой.
— Ты что здесь забыла? Я ж велел в сендере ждать!
— И-и-игнаш…
— Давай-ка, осторожненько…
Мажуга, не опуская Йолю на землю, попятился от ямы, на дне которой затаилась неведомая опасность. Она повисла в неудобной позе, но ей было хорошо и спокойно в этих объятиях.
— Ты ушел, я боялась, что все, того… не вернешься.
— Вот еще. Прошелся немного, глянул. Вроде, есть зарево неподалеку, что-то светится, похоже на костер.
— Поставь меня, я и сама могу.
— Нет уж, — Игнаш перехватил Йолю, развернул лицом к себе, — обними меня, будет удобней.
Она с удовольствием обвила руками его шею, поелозила по твердой курке, устраиваясь поудобней.
— Я с мертвого Аршака кохар снял, мне эти твари не так страшны теперь, а вот тебя они чуют. Так что лучше на руках, — объяснил Мажуга.
— Что такое кохар?
— Ну, мешочек такой, видела, небось, здесь все их на шее носят, узор указывает, из какого племени человек. Но главное не это. Они в мешочек какую-то дрянь пихают, пахучую такую.
— Ага, видела.
— Пустыней пахнуть из-за этого начинают, на них твари не нападают.
— Все твари?
— Вряд ли, чтобы все, но все же так безопасней. Все, пришли, лезь в сендер.
Йоле ужасно не хотелось размыкать объятия и выпускать Мажугу. Он понял это иначе — решил, что боится.
— Ну, что ты, все уже хорошо, лезь, давай. Что такое?
— Так бы всю жизнь, — буркнула Йоля, неохотно выпуская его шею.
— Чего — всю жизнь? На мне бы ездила?
— Обнимала бы, дурак.
— А… — Мажуга обошел сендер, уселся за руль и потянул из кармана кисет. — И впрямь дурак. Йоля, не нужно тебе со мной. Вот закончится все, и… даже не знаю, куда б тебя пристроить. Придумаю что-нибудь, дай только выбраться отсюда. Дурак я и есть, потащил с собой в пустыню, думал, под охраной карателей, думал, спокойно будет, увидишь жизнь, поглядишь, как Пустошь устроена, а потом… потом и сама сможешь.
Игнаш щелкнул зажигалкой, и чернота вокруг Йоли разорвалась, возник крошечный огонек, живой и теплый.
— Не прогоняй меня, а? — Йоля потянулась к Мажуге, он мягко отстранил ее руки.
— Да я ж не прогоняю, я хочу, чтоб ты жива была. А со мной рядом теперь очень опасно.
— Это потому что ты женатый? — Йоля едва не плакала. Эх, не так все выходит, совсем не так… Неправильно все как-то!
— Женат? Ты чего?
— Ну, Ористида твоя, дочка у вас… Луша…
Мажуга помолчал, сосредоточенно выпуская клубы дыма. В отсветах сигаретного огонька, Йоля видела, как он хмурится.
— Нет, — заговорил Игнаш. — Не женат я. Ладно, слушай. Был я в Харькове сыскарем. Если кому чего надо найти, пропажу, там, или обокрали, или еще какое дело, всегда люди ко мне шли. Ржавый, такое прозвище было, весь Харьков нас знал. Меня и напарника моего, Тимохой его звали.
— Тимоня? — Йоля сразу вспомнила, как Игнаш вздрогнул, когда усатый распорядитель Арены назвал имя волка.
— Тимоня… я его так называл, для других он Тимоха был. Я в самом деле дурак был, много глупостей успел наделать, а Тимоня мой — правильный такой. Я хотел, чтобы весело, а он — по правилам, да по правилам. По правилам хотел жизнь прожить. Ну, да ты видала, каково это, когда тебе твердят о правилах.
Мажуга слегка улыбнулся и покачал головой.
— Вот и я с ним вечно спорил. Он весь такой правильный из себя, ферму купил, женился, но со мной продолжал в Харькове работать по сыскной части. Мне же на правила тогда плевать было, только веселье подавай, однако работали мы с ним славно, с полуслова друг друга понимали, спину прикрыть, деньги доверить — это у нас промежду собой без вопросов. Из-за меня, дурака, и пропал Тимоня. Я правило его нарушил, полез, куда нельзя было. Сам полез, без него, хоть на это ума хватило, его не впутывать… Ладно бы меня при этом грохнули, оно бы и честно… Башку едва не разбили, вон, шрам по сю пору остался.
— Это там, где волосы седые у тебя?
— Точно. Тимоня меня разыскал, отбил у них. Я тогда уже скорей мертвый был, чем живой. Он привез к себе, там жена, дочка у него, прислуга… Я, когда в себя пришел, просил: отвези меня… ну, хоть куда отвези, не надо, чтобы на твоей ферме. Понимаешь? Не послушался, сказал: никуда не денешься, пока я тебя на ноги не поставлю. Выходил, вот. Стою на ногах. А его ферму сожгли, и Тимоню, и жену, и батраков его — всех перебили. Из-за меня. Дочку, Лушеньку, из огня Ористида вынесла, она у Тимони служанкой была, тоже в ту ночь всех потеряла. Теперь я ферму завел, хозяйство, Луша при мне да Ористида. И все у меня теперь по правилам. Вместо Тимони.
Мажуга привычным движением вдавил окурок в дверцу сендера и задумался.
— Ой… — Йоля почувствовала, как волна жара заливает щеки, и хорошо, что в темноте не видно. Какая ж она дура, в самом деле… — Я прощения попрошу, когда вернемся. У Луши попрошу, да и у Ористиды тоже.
— М-да. Хорошо бы вернуться.
Йоля отыскала в темноте его ладонь и сжала пальцами. Хотелось плакать. От счастья. Раз так… раз уж вот так вот все… значит, она может остаться с Игнашом, нет у него жены, нет семьи. А теперь все будет хорошо. И никто не сможет им помешать — ни дикари, ни оружейники, ни бандиты, убившие Графа, ни вся пустыня и даже вся Пустошь помешать не сможет. Теперь все будет хорошо.
Луна выползла в небо, черная пустыня расцветилась серебристыми бликами.
— Пора, — сказал Игнаш. — Сделаешь, как скажу?
Наверное, впервой он просил, а не приказывал. И Йоля снова подумала, что все теперь будет хорошо.
— Ты тока скажи, я все-все сделаю. Вот увидишь.
— Это будет трудно.
— Да ты скажи, чего нужно!
— Момент нужно выбрать. На сендере нельзя туда, мотор услышат, всполошатся. Пойду налегке, один.
— Нельзя одному, ты что!
Игнаш, в свою очередь, осторожно сжал Йолины пальцы:
— Боишься одна оставаться? Я же говорил, будет трудно. Но лучшего не придумалось. Сделай, как прошу, выжди, пока пора будет, а как будет пора — мчи прямо на огни, ничего не бойся, не сворачивай, лети. Увидишь меня, тормози, но не резко, плавно. Сендер на резком тормозе перекинуть нельзя, тогда пропадем. Притормози чуток, чтобы я смог запрыгнуть, ну и если живой кто из оружейников — тоже. Не глуши мотор, гляди, чтоб работал… ну, вроде, все я сказал.
Йоля коротко вздохнула, представляя, как будет сидеть в темноте и ждать.
— А как я узнаю, что пора?
— Узнаешь, — темной кабине Йоля не видела лица Мажуги, но по голосу слышала, что он улыбается. — Вот об этом не тревожься. Когда я начну, ты поймешь враз, не ошибешься… Э, да что ж я! На вот, держи.
— Чойта? Трубочка… А, прицел!
— Молодец, знаешь!
— Я ж с Харькова… Игнаш, ты уж как-то там… это. Ну, бережно чтобы, осторожно, а?
Мажуга выпустил ее ладонь, протянул руку и погладил слипшиеся грязные пряди, спадающие на щеку из-под дареного платка.
— Ну, едем.
Сендер преодолел несколько песчаных перекатов. Здесь повсюду были холмы — похоже, в этом краю ветер дул постоянно, и намел вот такие длинные груды, как волны из песка, только застывшие. Когда переваливали последний бугор, Мажуга остановил сендер и указал:
— Гляди!
Вдалеке виднелись красноватые сполохи. Совсем не яркие, но в темной пустыне было заметно издали. Йоля приложила к глазу оптический прицел. Она различила костры, между огней мелькали тени — много людей, десятка два, даже больше.
Пока она любовалась, Ржавый спрыгнул на песок и захлопнул дверцу.
— Я пошел.
Отойдя на несколько шагов, обернулся и бросил напоследок:
— Из сендера не выходи! У тебя кохара нету, так сиди уж.

И больше не оглянулся ни разу. Сперва Йоля следила в оптический прицел, как он пробирается между холмами. Потом потеряла из виду. Мажуга крался, держась теневой стороны. Вся пустыня была поделена черное и серебристое. Серебристое — там, где луна освещает, а он держался черных участков. По мере того, как приближался к стойбищу дикарей, отчетливей звучали ритмичные удары в барабанчик и завывания. Мажуга прикинул: где-то они должны были караульных выставить, не иначе. Хотя, с другой стороны, кто их разберет? Ведь праздник же, вон как орут и стучат. Он еще убавил шаг, теперь продвигался совсем медленно, по-прежнему держась теневой стороны.
Потом услышал — по другую сторону бархана, на освещенном луной склоне кто-то тихонько подпевает и выстукивает такт по мягкому. Может, по коленке себя колотит. Значит, есть караульный. Мажуга, стараясь двигаться бесшумно, подкрался к тому месту, где тихое пение было более отчетливо, и рванул через гребень. Караульный сидел и напевал, подтягивая племени, веселящемуся у костров. Когда над головой заскрипел под сапогами Игнаша песок, он вскочил, поднимая копье, но крикнуть не успел или не сообразил. Ржавый обрушился на дикаря сверху, вцепился в древко копья, на лету отклоняя острие в сторону, другая рука отыскала чужое горло, сдавила, ломая хрящи гортани. Все вышло само собой, уж это дело оказалось Игнашу знакомо, здесь ни к чему знание пустыни… Хрясь — и с тихим хрипом тело под ним обмякло. Дикарь был тощий, словно высушенный жарким солнцем, кожа да кости. Мажуга склонился над ним, сорвал с шеи кохар и перевернул тело, перетаскивая под склон, потом обрушил массу песка на труп, теперь его было не видно. Огляделся и, крадучись, двинулся к огням. Здесь вой и удары барабанов были слышны очень отчетливо. Еще один холм, совсем низкий. Мажуга прилег у самого гребня и осторожно выглянул. Перед ним был лагерь людоедов — растянутые на ребрах какого-то гигантского зверя высохшие шкуры, костры. В центре стойбища лежал гигантский череп, скалился клыкастым ртом. Какому животному принадлежали кости, Игнаш не знал, но зверюга была громадная, череп шагов шесть длиной. Позади растянутых шкур, которые, видимо, служили дневным укрытием от жары, виднелась колючая изгородь. Туда, похоже, манисов на ночь загоняют.
Разглядел он и харьковчан — Самоха и еще один каратель, кажется, стрелок с мотоциклетки. Оба были живы, шевелились. Их связали и бросили подле гигантского черепа. Вокруг горели костры, образуя кольцо, десятка три дикарей, мужчин и женщин, шагали вдоль этого кольца, снаружи от огней. Они подвывали и низко склонялись при каждом шаге, сильно сгибая колени. Трое лупили в небольшие барабанчики. Было в этом движении что-то гипнотическое, Мажуга помотал головой. Даже в глазах зарябило, завораживает танец. Может, они и сами уже того — окосели от песни и пляски? Вроде бы, несет от костров дурман-травой. Откуда у этих пустынников дурман? Может, у карателей в поклаже нашли? Каратели частенько этим делом баловались.
Вот ритм дроби сменился, стал жестче, дикари обернулись лицом к центру круга. Рядом с черепом возник Уголек. Его было не узнать — на плечах полосатая шкура, широкий пояс, с подвешенными детскими черепами, на шее ожерелье из клыков. В косички вплетены кожаные ленты, на которых тоже болтаются какие-то острые штуки, то ли клыки, то ли когти. На голове — что-то вроде короны из связанных концами костей, кости сходятся к вершине, украшенной небольшим черепом. Выступал парень важно, с каждым шагом ударял в песок копьем. За ним следовали двое стариков с седыми космами, перетянутыми кожаными шнурками, эта парочка тоже украсила себя когтями и зубами. Все трое были разрисованы свежей кровью, влажные узоры светились в огне костров.
Дикари дружно повалились на колени, барабаны смолкли. Двое стариков, явившихся с мальцом, подскочили к карателю, схватили его, подняли, опрокинули спиной на череп, парень заорал, вращая глазами. Мажуга вытянул кольт и приготовился. Вот сейчас… Но он не успел вмешаться. Племя в один голос завыло:
— Улла-Халгу! Улла-Халгу!
Уголек, который, видимо, и звался по-настоящему Улла-Халгу, подскочил к карателю и вонзил в грудь ему копье. Оружейник захрипел, выгнулся, на губах возникли кровавые пузыри, лопнули, красная струйка хлынула по подбородку вниз… Каратель уронил голову и поник.
— Улла-Халгу! — взвыли дикари.
Сейчас они пожирали глазами сцену убийства, а в сторону Мажуги никто не глядел, и он бросился к кострам. Тем временем старики отволокли заколотого карателя в сторону и схватили Самоху. Игнаш, подбегая, увидел, что толстяка сильно избили, кровь из рассеченного лба заливала глаза, Самоха почти ничего не видел, но понял, что сейчас произойдет, и задергался в путах. Ему удалось освободить ноги, и он пнул одного из стариков в живот, дикарь сложился пополам и отлетел, племя завыло. Второй старик с Угольком поволокли пленника к черепу, Самоха упирался, пытался ударить то плечом, то ногой, из круга выскочили двое мужчин и поспешили на помощь палачам.
Мажуга уже подбегал к кругу костров, одуревшие от дурман-травы и крови дикари не оборачивались, они не сводили глаз с окровавленного копья Улла-Халгу, ждали нового удара, но Самоху никак не удавалось повалить… Двое помощников ухватили управленца, придавили к лобным костям гигантского черепа. Теперь Уголек отпустил жертву и отступил на шаг, занося оружие. Игнаш вскинул кольт и на бегу дважды выстрелил. Оба дикаря, державших оружейника, рухнули, обливаясь кровью, Самоха вырвался и, согнувшись, бросился на Уголька, врезал головой мальцу в живот, тот уже не смог сдержать удар — копье врезалось в широкую белую кость. Уголек повалился на спину, корона слетела с головы и покатилась по песку. Самоха рухнул сверху и ударил дикаря лбом в лицо. Подскочил старый шаман и с размаху огрел оружейника здоровенной костью, Самоха зарычал и скатился с Уголька.
Ржавый прорвался сквозь круг людоедов, на ходу ударив рукоятью кольта висок того, что подвернулся под руку, теперь его заметили. Несколько тощих черных фигур бросились за ним, Игнаш отмахнулся, свалив сразу двоих. Подскочил к Самохе, ухватил за воротник и резким рывком поставил на ноги. Другой рукой вскинул кольт и выстрелил дважды — из несущейся на него толпы дикарей вывалились двое, еще несколько замешкались, на них брызнула кровь. Один вырвался вперед, Мажуга свалил его прямым ударом в челюсть, другой вцепился в связанного оружейника и повалил. Игнаш отшвырнул его ногой, Самоха завозился в песке, но встать ему никак не удавалось.
Дикари медленно сходились со всех сторон, тянули руки, выли. Мажуга повел кольтом по кругу, вдоль перекошенных морд, это дикарей не напугало, они надвигались и выли так, что заглушали звук мотора сендера. Йоля влетела в круг, разметав по пути костер, бампером сшибла двух дикарей, затормозила возле Мажуги и, вскинув «беретту», стала палить. На расстоянии в десяток шагов она не мазала, дикари бросились в стороны, Ржавый выпустил две последние пули из кольта и снова зацепил Самоху за воротник. Тот барахтался, скреб ногами… а дикари, и раненые, и невредимые, бежали врассыпную.
Игнаш поднял вконец обеспамятевшего Самоху и поволок к сендеру, рванул дверцу. Дикари сновали вокруг, на границе освещенного круга, не решаясь приблизиться. Из темноты вылетело копье, ударило Мажугу в спину, он пошатнулся, наконечник попал в панцирную пластину и застрял. Йоля дважды выстрелила, из ночи, разорванной сполохами костров, отозвался пронзительный вой.
Игнаш впихнул управленца на заднее сиденье, и Йоля проворно переползла с водительского места, Ржавый прыгнул за руль. В песок, там, где он только что стоял, вонзилось копье, другое проскрежетало по дверце сендера. На громадном черепе появился Уголек, с трудом поднял длинное ружье Аршака. Его роскошный наряд был изодран, лицо разбито в кровь. Ноги дикаря дрожали, и ствол ходил ходуном. Мажуга врубил газ, Уголек выстрелил. Сендер рванул с места, процарапал бортом по кости, Уголек, опрокинутый отдачей, свалился с черепа, Самоха, рядом с которым ударила пуля, вскрикнул. Сендер проломился сквозь навес из шкур, вспыхнули фары, лучи света прыгали и вырывали из ночи то груды песка, то убегающего дикаря, то пронзительно шипящего маниса. Ящеры, напуганные стрельбой и светом, проломили загородку и метались по стойбищу, увеличивая общую неразбериху.
— Пистолет! — крикнул Мажуга. — Йоля! Заряди! Пистолет!
Она, сопя, склонилась на сиденье, сендер трясло, патроны никак не входили на место… Беглецы уже покинули окрестности стойбища, теперь летели по пустыне, взлетали на барханы, тогда в фары летели тучи пыли, потом скатывались вниз, сендер буксовал, обрушивая со склона пласты песка… Самоха возился на заднем сиденье, он все никак не мог освободить руки, но не решался позвать Мажугу и попросить, чтобы его развязали. Толстяку хотелось, что его умчали подальше от стойбища.
Игнаш сбавил скорость, сендер покатил осторожнее, теперь они не мчались напролом, а объезжали препятствия. Самоха сел ровнее и оглянулся. Пустыня, серебристая в лунном свете, шевелилась — на барханах возникали и пропадали дергающиеся силуэты.
— Погоня! — крикнул управленец. — На ящерах скачут!
Мажуга оглянулся, тоже заметил движение позади.
— Ах ты ж, некрозное семя…
Йоля вогнала магазин в гнездо и взобралась на сиденье, обернувшись назад.
— Дядька Самоха, ляг, что ли, — деловито потребовала она. — Мешаешь!
Оружейник рухнул и вжался в пыльную обивку. Наездники мчались за удаляющимся светом фар и никак не отставали, но и сближаться, вроде, не спешили. Скорей всего, они просто не хотели терять сендер из виду и выжидали подходящий момент.
— Нож дайте, что ли, — попросил Самоха, снова усаживаясь на сиденье…
Прямо по ходу песок раздался, стал осыпаться куда-то вниз, перед капотом взметнулось толстое щупальце, будто из земли выросшее. Оружейник охнул и снова сполз вниз. Сендер тряхнуло. Йоля, глядящая назад, увидела, как позади почва идет трещинами, пыль и песок ссыпаются в них, а из-под земли одно за другим высовываются щупальца, машут в воздухе. Позади раздались крики, дикари, завидев опасность, осаживали манисов и разворачивались.
— Сейчас, — прохрипел Мажуга, — оторвемся…
И втопил педаль газа.

Когда подземное чудище и погоня остались далеко позади, Ржавый сбавил скорость. За багажником клубилась пыль, серебристая в лунном свете, сендер катил, не спеша… потом встал.
— Развязывайте, что ли, — подал голос с заднего сидения Самоха.
Йоля открыла дверцу, чтобы перейти назад и освободить оружейника. Мажуга придержал ее за локоть, протянул кохар:
— Надень сперва.
— Откуда?
— Караульный был. Потом уже не до того стало, а этого я спокойно сделал, успел кохар с него снять. Вот теперь порядок, теперь ступай. Да, возьми, вот, нож, веревки разрежь.
— Ну, Мажуга, ну, девка, — Самоха потер затекшие онемевшие руки. — Ну, я прям не знаю, что сказать… Я уже думал: все, конец мне. Уголек этот, некроз его возьми… Я уж с жизнью распрощался, а тут вы.
— Мне, Самоха, без тебя возвращаться нельзя, — объяснил Игнаш. — Как бы я после цеховым объяснил? Увел колонну, вернулся сам. Так что тебя я беречь буду.
— Хочешь сказать, из-за этого меня спасал? — пушкарь криво улыбнулся. — Врешь ты.
— Ну и вру, — Игнаш потянулся за кисетом, встряхнул его. — Эх, табак заканчивается…
— Но этот, как его, который Уголек! В засаду же завел, а? Такой смирный, вроде, казалось, все подпрыгивал, подпрыгивал…
— Кто его разберет, что у них с Аршаком промеж себя было, — Ржавый чиркнул зажигалкой, затянулся. — Но старика малец, похоже, сам и прикончил. Башку отхватил.
— Я видел, когда нас в стойбище волокли. — Слушай, а у тебя оружие какое найдется? А то я без ствола как голый прям.
— Дробовик есть. Сейчас докурю, полезу искать. — Мажуга поднял руку с самокруткой — пальцы дрожали. — Сейчас…
А на Самоху накатил приступ болтливости, сказывался пережитый страх. Он стал описывать, как их тащили в стойбище, как они пытались вырваться, как возвратился из погони Уголек, и дикари стали орать, скакать вокруг него.
— …И стволы отобрали, все с собой унесли, и то, что в сендере было в багажнике, тоже забрали. Игнаш, зачем им стволы? Они ж ими не пользуются?
— Может, думали научиться. Щенок-то стрелял в нас, значит, умеет. А еще верней — на продажу. Сменяли бы на что. Самоха, ты как? За руль сядешь?
— Можно. Только куда править?
— Сам не знаю. Солнце взойдет, оглядимся.

Когда взошло солнце, вокруг была пустыня и ни малейших признаков дороги. Песок, черный в тени и серебристый под луной сделался серым, потом розовым, потом, когда солнце поднялось над барханами — снова серым. Прикинув, где восток, Мажуга решил держать путь на север — к Мосту так, может, и не выехать, но берег в той стороне, то есть, край пустыни. За руль сел Самоха, Йоля перебралась назад.
К полудню бак опустел, Мажуга перелил запас из канистры, снова сел за руль, и они поехали дальше. Вокруг расстилались пески, и не было заметно ни малейших признаков жизни. Днем все живое зарывалось поглубже в ил. Сендер катил на север, а пейзаж не менялся, как будто они стояли на месте. Ни примет, ни движения — только серые пески. Потом Мажуга забеспокоился: горючее убывает, и края Донной пустыни не видать. Он остановил сендер и взобрался на капот. Долго крутился, оглядывая горизонт — то так, из-под руки, то в оптический прицел. Йоля с Самохой ждали.
— Вон там, — указал наконец Игнаш рукой. — Далеко, некроз его возьми, но все-таки уже видать.
— Мост? — с надеждой спросил Самоха.
— Берег. От дороги к Мосту мы далеко отклонились, пока бегали то за дикарями, то от дикарей. Я сейчас уже не соображу, в какой он стороне, по правую или по левую руку.
— Дай поглядеть, — Йоля тоже вскарабкалась на капот.
Мажуга дал ей прицел и, взяв за плечи, легонько развернул в нужную сторону. Сперва она ничего не рассмотрела, только однообразные серые пески, уходящие к горизонту. Потом сообразила: берег — это темная полоса, тянущаяся на севере. Смотреть на темную полосу стало неинтересно, она принялась вертеться, грохоча ногами по капоту, глядела в разные стороны… Потом ойкнула и быстренько спрыгнула на песок.
— Что?
— Уголек, Улла-Халгу этот… он прямо на меня глядел.
— Он далеко? Он тебя увидал?
— Не знаю, я повернулась, а он прямо на меня глядит. И еще там не меньше десятка, на ящерах.
— Вот тварь, — в сердцах выругался Игнаш, — другой бы отстал от нас! Мы ж сколько его народу положили, на кой ему еще своих терять? И так племя захудалое… Ладно, погнали отсюда. Самоха, ты там поглядывай назад.
Сендер покатил на север. Темную стену вскоре уже можно было разглядеть и без оптики, но потом сколько ни ехали, она никак не желала приближаться, так и оставалась узкой полоской над серыми песками. Просто полоской, без подробностей, без формы, без различимых деталей. Оптический прицел теперь был у Самохи, тот время от времени смотрел назад. Пару раз жаловался, что серая иловая взвесь мешает разглядеть, но, вроде бы, кто-то пылит следом, не упуская из виду.

Край пустыни возник перед беглецами как-то рывком, сразу. Вмиг превратился из тонкой линии в обрывистый берег, встающий над песками. Может, развеялась дымка, стоящая над пустыней, и вздымающиеся над ней скалы проступили явственней, а может, это был какой-то оптический фокус, игра солнечных лучей в раскаленном воздухе… Беглецы приободрились, всматриваясь в угрюмые скалы. Это не было настоящим берегом. Когда на месте Донной пустыни плескались волны Черного моря, эти почти отвесные стены являлись краем шельфа, узкой полосы мелководья.
Вечером закончилось горючее, последний запас, перелитый из канистры. Мажуга спрыгнул на песок.
— Все! Не будем терять времени, собирайтесь.
Большую часть поклажи пришлось бросить, все равно на кручу с грузом не поднимешься. Взяли только патроны, монеты и остатки вяленого мяса. Последний арбуз выпили на месте, чтобы меньше тащить… и побрели, обливаясь потом и увязая в песке. Преследователи не появлялись, вечернее солнце заливало красным пустыню, пески будто покрылись кровью. Потом беглецы оказались в тени и дружно задрали головы, разглядывая скалистые стены, встающие над краем Донной пустыни. Обрыв только издали казался отвесным, а вообще подняться можно было, правда, не везде. Самоха, совсем обессилевший, присел на камень и закрыл глаза. Йоля с Мажугой разбрелись в разные стороны, присматривая местечко для подъема. Наметили путь и стали карабкаться на скалы. Известняк крошился под пальцами, ворохи обломков срывались из-под ног, вызывая внизу шуршащие осыпи. Толстяк управленец лез последним, камешки и струйки песка валились на него, но Самоха не жаловался и даже почти не отставал. Когда они поднялись на высоту в десяток человеческих ростов, вдалеке показалась полоса пыли — приближались темные точки, иловая взвесь кружилась за ними, вздуваясь пушистым хвостом.
— Погоня! — срывающимся голосом крикнула Йоля. — Дикари!
Они бы и стали карабкаться быстрей, но сил уже не осталось. Дикари достигли подножия скал, когда беглецам оставалось до верха еще порядочно. Преследователи подскакали к обрыву и остановили манисов, ящеры задирали плоские головы и шипели. Дикари визжали, потрясая копьями. Самоха, слегка отставший от Игнаша с Йолей, глянул вниз, выругался и стал карабкаться быстрей. Он даже обогнал девчонку, так ему придал силы страх снова попасть в лапы людоедов. Но дикари не стали карабкаться на скалы. Они кружились в тени под обрывом и выли, манисы под ними пятились, когда к их лапам осыпались камешки и песок со склона.
Уголек спрыгнул с маниса и уставился вверх. Потом потянул из-за плеча длинное ружье, прежде принадлежавшее Арщаку. Ствол пополз вверх, уставился в спины беглецов, карабкающихся из последних сил к краю обрыва. У тех не было ни сил, ни возможности что-то предпринять. Йоля бросила взгляд через плечо, и ей показалось, что черный провал ружейного ствола глядит точно ей в глаза. Она попыталась сместиться из прицела, но из-под пальцев вывернулся булыжник, поскакал вниз, цокая по выступам и порождая новый оползень. Она замерла, тяжело дыша… Мажуга, который уже почти достиг края, глянул на нее, потом на дикарей, вцепился покрепче левой рукой в камень и правой потянул из кобуры кольт. На таком расстоянии он вряд ли смог бы взять верный прицел, да и руки дрожали от напряжения…
Уголек внизу рассмеялся и снова закинул ружье за спину. Ему подвели маниса, парнишка вскарабкался на спину ящера и засмеялся снова. Это был чистый и беззаботный смех. Так хохочут дети, сумасшедшие и люди, чья совесть абсолютно чиста…
Потом Уголек свистнул, его манис послушно развернулся, и дикари поскакали прочь. Обессилевшая Йоля глядела через плечо, как они удаляются, превращаются в черные точки, за которыми волочится пышный пылевой хвост… Ни один из пустынников ни раз не обернулся. Йоля глядела им вслед, потом перед глазами поплыли разноцветные пятна, она зажмурилась и прижалась к скале. Сил пошевелиться не было. Время шло, начали дрожать ноги.
— Осторожно! — донеслось сверху, потом рядом посыпались камешки.
Ее ухватили за шиворот и потянули вверх. Йоля вяло шевелилась, ничего уже не чувствуя и едва перебирая руками и ногами. Потом вдруг под ладонями оказалась пустота, Йоля повалилась на живот, Самоха подхватил ее с другой стороны, помог перевалить гребень, она приоткрыла глаза — и ослепла от яркого света. Подъем закончился, беглецы достигли шельфового плато. Йоля поморгала, чтобы ушли цветные пятна, застившие взор. Перед ней была пустыня — такая же, как и внизу. До места, где давным-давно тянулись пляжи, еще предстояло порядочно шагать по песку и камням, но Донная пустыня со всеми ее ужасами осталась позади — внизу, под скалами. Заночевали они на камнях, так и не дойдя до древнего пляжа. Йоле снилась голова Арашка, серые пески Донной пустыни, оскаленные пасти манисов, оружие и небо.
Утром она проснулась с ощущением, будто Донная пустыня забралась ей в глотку и чудесным образом вся там поместилась. Пошарила на поясе, ухватила флягу, потянула ко рту и с опозданием поняла, что там пусто. Потом услыхала разговор между спутниками.
— …Ничего, как-то объяснишься, — сказал Игнаш.
— Трудней всего будет отговорить наших мстить Кораблю. Цеха давно на торговцев Арсенала зубы точат, а тут еще такое…
— Самоха, не грузи меня своими заботами, мне и тех, что есть, достаточно. А, Йоля, проснулась.
Она покивала, говорить было трудно. Игнаш протянул флягу и предупредил:
— Два глотка, не больше.
— Угу!
Когда Йоля сделала два дозволенных глотка и отняла флягу от растрескавшихся губ, там едва хлюпало на дне.
— Пойдем, — решил Мажуга. — Скоро жара начнется, лучше пораньше выйти.
Йоля поплелась за мужчинами. Сразу же, с первых шагов, навалилась усталость, ноги были как ватные, возвратились и круги перед глазами, и звон в ушах. Она брела, уставившись в землю, верней, в песок, и попыталась сосредоточиться на собственных ступнях, обутых в изодранные на скальном склоне сандалии. Левая, правая, левая… Пути не было конца. Йоля шагала и шагала, пока не уткнулась в спину Мажуге. Только тут сообразила, что песок под сандалиями сменился круглой галькой, обточенной морскими волнами в незапамятные времена. Игнаш посторонился, она подняла голову и увидала перед собой куст. Настоящий, живой, не высохший, как пустынный коралл. Колючек и высохших добела мертвых сучьев на растении наблюдалось куда больше, чем зеленых листьев, но куст был живой. Пустыня осталась позади.
Потом кустарник стал попадаться чаще, появилась чахлая трава… воду удалось отыскать далеко за полдень. Это оказалась грязная лужа в высохшем русле ручья. Топкие берега были усеяны отпечатками звериных лап.
Когда стемнело, они вышли к дороге. Пользовались ею нечасто, но колеи были хорошо заметны, значит, хотя бы изредка здесь ездят. Дальше пошли по колеям и вот вдалеке мелькнул свет фар. Что это был за самоход, разглядеть не смогли — уехал слишком быстро, но, по крайней мере, здесь бывали люди. В этот раз Йоле ничего не снилось, едва Игнаш решил сделать привал, она провалилась в черное глухое забытье.
Утром снова пошли, держась колеи. Вдалеке, на гребне холма показался грузовик, движущийся навстречу. Игнаш сказал:
— Прячемся. Он не остановится, если нас увидит, еще и пальнет издалека. Уж очень вид у нас — того, неприятный.
Выглядели они и впрямь, хуже некуда, оборванные, грязные, у Самохи лицо разбито. Таким никто не рад. Отыскали россыпь камней, засыпанных сухими ветками и сором, спрятались.
Грузовик неспешно катил навстречу, в кабине можно было разглядеть загорелого мужчину.
— Может, я одна выйду, помашу ему, крикну? — предложила Йоля.
Игнаш покачал головой:
— Бандиты тоже так делают, вперед одного пускают, могут и женщину. Нет, не годится. Ждем.
Когда самоход поравнялся с их укрытием, поднялись все.
— Стой! — крикнул Мажуга и махнул.
Беглецы поднялись из укрытия, Игнаш выступил вперед. Он старательно двигался медленно, без резких движений, но правую руку держал на кобуре.
Бежать водителю было поздно, он притормозил. Пинком распахнул дверь кабины, показал направленную на встречных двустволку.
— Чего надо?
— Мы в беду попали, подвези, — попросил Игнаш. — Я заплачу.
— Проваливайте, не то пальну! — водитель качнул двустволкой.
— Слушай, человече, у тебя ведь два ствола, так? — спокойно произнес Мажуга, делая еще шаг вперед, чтобы заслонить Йолю. — А нас трое. Если пальнешь, третий тебя прикончит. Видишь, у нас выхода нет, совсем худо дело. Мы в пустыне заплутали, людоеды за нами гнались, едва спастись смогли. Ни еды, ни воды… Так что терять нам нечего. Но если ты по-хорошему поможешь, дам серебряк.
— Не повезу, — водитель задумался. — Нет, не повезу. Лучше сразу стрелять будем. Может, ты промажешь. Может, я вас всех дробью положу. Лучше уйдите добром.
— Ну так стреляй, дядька, — Йоля выскочила вперед. — Стреляй! Или я сама сейчас тебя…
Мажуга ухватил ее за плечо и оттащил назад.
— Я вам еды дам, воды бутылку, — предложил хозяин самохода. — Дойдете сами. Тут пешком меньше дня пути, ферма будет, а потом еще другие. Держитесь этой дороги, она выведет.
— Ладно. Самоха, дай ему монету.
Оружейник медленно вытянул монетку, подкинул — монета влетела в кабину и свалилась на сиденье. В ответ водитель бросил сверток, должно быть, жена в дорогу собрала. Сверток упал в пыль у ног Самохи, тот подобрал, глянул — в самом деле, кукурузные лепешки, вяленое мясо полосочками, бутыль из толстого зеленого стекла, заткнута пробкой.
Беглецы отступили от дороги, грузовик медленно покатил прочь. Отъехал шагов на пятьдесят, только там водитель решился потянуться через кабину, чтобы захлопнуть дверцу.
— Зря я ему серебряк предлагал, — буркнул Мажуга, — он теперь хозяев фермы предупредит, что на дороге трое оборванцев, и у них деньги. Придется сворачивать. Но сперва по дороге пройдем, пока что можно.

До вечера шагали по дороге, местность вокруг стала меняться, чаще попадалась зелень, а к вечеру, когда тени сделались длинными, Мажуга решил, что пора уходить в сторону. Подумав, выбрали северное направление и побрели через холм, над вершиной которого торчали остатки бетонных стен. Ржавые арматурные прутья торчали как ребра давным-давно умершего здания.
С вершины Йоля разглядела дымок — там в самом деле стояла ферма, а вокруг нее участок равнины был расчерчен на бурые и зеленые прямоугольники — поля. Над двускатными крышами медленно проворачивался ветряк. Спустились с холма и побрели через поросшую низкорослым кустарником равнину. Дорогу пересекало русло высохшего потока. Видимо, в сезон дождей оно было заполнено водой, а сейчас покрылось растресканной коркой грязи. Дальше снова тянулись заросли. Путники углубились в них, треща сухими ветками. Колючие кусты вцеплялись в одежду, норовили задержать, не пустить. Игнаш услышал подозрительный шум и велел всем затаиться. Беглецы присели среди колючек и стали ждать. Хруст веток и голоса приближались. Несколько человек ломились сквозь заросли совсем рядом.
— А ты говорил, они дураки, — разобрала Йоля, — пойдут по дороге.
— Ну так они и шли по дороге, — раздраженный голос принадлежал водителю грузовика. — А как завидели ферму, свернули. Точно говорю, я сам видел, как они через холм хромали.
— В эту сторону?
— А куда ж еще?
Мажуга покачал головой. Самоха нахмурился и поудобней перехватил ружье. Йоля вытащила «беретту» и поглядела на мужчин. Что они решат? Напасть на чужаков или затаиться и пропустить?
— Знать бы, что не зря здесь таскаемся, — проворчал еще один человек, уже совсем близко. — Может, с них и взять нечего?
— Серебряк точно есть, он мне сам показывал, да у другого кошель толстый, навроде него самого. Такой увалень далеко не мог уйти, да еще девчонка с ними, дохлая совсем.
— Ну, если серебряк есть, дело того стоит…
— Не прознал бы кто, — еще один голос, высокий, молодой.
— Трупы в холмовейник бросим. Ползуны обожрут, а по шкелету ж не поймешь, чего оно было… пока было.
Мажуга выпрямился, вскинул кольт и стал палить туда, где над решеткой колючих веток мелькали головы. Там заорали, кто-то выстрелил в ответ, пуля прошла далеко. Йоля подскочила, вскидывая «беретту», но крики и треск веток уже удалялись. Бабахнул сдвоенный выстрел, дробь ударила в нескольких шагах от беглецов — стреляли на бегу, не целясь.
— Идем, глянем, — Мажуга, заряжая на ходу кольт, направился туда, где видел местных.
В кустах лежал незнакомый мужчина с простреленной головой. Игнаш обшарил его карманы, поднял обрез и подсумок с зарядами крупной дроби. Вокруг иссеченные и поломанные ветки были в крови, красные следы уводили в сторону дороги.
— Теперь нам здесь еще опасней, — буркнул, подходя, Самоха. — Ночью идти придется. Охо-хо…
Йоля мысленно взвыла. Ноги гудели, и каждый шаг давался с трудом, но она брела следом и не жаловалась. Жаловался Самоха, но так, без напора — сам понимал, что идти нужно. Далеко за полночь Мажуга остановился и объявил:
— Вроде, достаточно отмахали.
Йоля с оружейником тут же повалились на землю. В эту ночь Йоле снились кукурузные лепешки и бутыль с водой — из толстого зеленого стекла. Проснувшись, она подумала: какой скучный сон! Вот раньше ей снились важные, значительные вещи, небо, там, оружие… а тут мелкое все. Почему? Может, она уже повидала мир, познала все важное, и теперь ее ждут только мелочи, вроде лепешек и воды в бутыли толстого стекла? Ну уж нет, впереди — счастье. Они спаслись из Донной пустыни, забравшей целую карательную колонну, и теперь все будет хорошо. Скоро они будут дома… Йоля улыбнулась.
— А, проснулась, — Мажуга тоже улыбнулся, хотя дела их были, вообще-то, неважные, но глядеть на грязную счастливую Йолю ему было до некроза приятно. Он тоже подумал: скоро они будут дома, и уж тогда пойдет хорошая жизнь. Совсем немного осталось.
Рядом сел Самоха, потянулся, застонал и стал мять поясницу.
— Эх, не в мои года такие путешествия устраивать… и ноет, и тянет, и кости ломит…
— Да уж, толстяк, — ухмыльнулся Игнаш. — Тебе бы в кабинете, со шкафами, а в шкафах водка у тебя, холуи по каждому слову все принесут-унесут. А?
— Ну и что, я ж заслужил все, что имею. И шкафы, и холуев — все горбом заработал.
— Дядька Самоха, а тебе чего снилось? — встряла Йоля.
— А… снилось всякое, я уж не помню. Я никогда снов не запоминаю. А к чему тебе?
— Да так.
— Выпить бы сейчас, сразу бы полегчало, — пробурчал Самоха, морщась и растирая поясницу, — так нет ничего.
— Ладно, пошли. Вставай, оружейник, пушки тебя заждались, — ободрил Игнаш. — Скоро возвратишься в свой кабинет к любимым шкафам. Теперь уже недолго осталось. Считай, вырвались мы, спаслись.
— Теперь все будет хорошо, — поддакнула Йоля.
Путники снова зашагали на север, другого направления не было. Впереди лежала выжженная солнцем равнина, утыканная обломками бетонных секций. Ветерок шевелил невесомую сгоревшую траву, в которой протянулись блестящие нити — следы ползунов. Холмовейник высился поблизости, его обитатели уже попрятались, слишком жарко для них. Ни дороги, ни каких-либо признаков жилья не заметно.
Сперва Йоле шагалось легко, мысли приходили только хорошие — о будущем. В самом же деле, осталось совсем немного. Она шла последней, впереди Самоха жаловался на больную спину, а Игнаш над ним подшучивал, звал к себе на ферму — дескать, поработаешь в поле, жирок сгонишь, окрепнешь. Потом навалилась жара, мужчины замолчали. Они обогнули груду обломков бетона, увитую пожелтевшими побегами ползучего плюща — и Йоля наткнулась на спину Самохи, тот резко встал, потом метнулся обратно, под прикрытие бетонных плит. Игнаш присел и выхватил кольт. Йоля отскочила, чтобы не сбил с ног неуклюжий оружейник, и тут только сообразила — что-то стряслось, что-то нехорошее.
— Заметили, точно! — бросил Ржавый, пятясь за руины. — Уходить нужно. Эх, жалко, никакого укрытия, ровное место!
— Вон там, за камнями! — предложил Самоха.
— Что там? — на бегу спросила Йоля.
— Кетчеры!
Они помчались к груде камней, которую выбрал Самоха, а сзади уже тарахтел двигатель. Добежали к укрытию и повалились на землю. Йоля выбрала прореху между камнями, сквозь которую можно было наблюдать, раздвинула жесткие, как из проволоки свитые, побеги плюща и стала смотреть. Слева показался здоровенный самоход с широким открытым кузовом, который прикрывали наваренные на борта ржавые стальные листы. Кабину тоже обшили металлом, сквозь узкие прорези водителя не было видно, но в кузове над бортами раскачивались выцветшие рыжие банданы, какие обычно носили кетчеры. По бокам капота были приварены здоровенные ржавые лезвия — торчали в стороны, как клыки. Грязные борта были аляповато разрисованы белой краской, картинки изображали повешенных, распятых, отрубленные головы и еще что-то, о чем Йоля не могла сообразить, что именно имел в виду художник.
Понятно, чего Самоха с Игнашом бросились бежать — кетчеры еще хуже обычных бандитов. Если тех интересует добыча, то этим нравится убивать. Они истребляют все без разбора — зверей, людей, мутантов, все, что попадется на пути. Считают, что прижигают язвы больного мира, но сами они и есть худшая из всех болезней Пустоши.
Грузовик ехал вокруг руин, огибая их на порядочном расстоянии. Кетчеры заметили беглецов у груды бетонных обломков, и, если бы они затаились на том самом месте, сейчас их обошли бы с тыла.
— Придется стрелять, — решил Мажуга.
— Думаешь, они не отстанут? — оружейнику не хотелось вступать в бой.
— Конечно, они же нас видели. Теперь не успокоятся, пока не отыщут, но дело не в этом.
— А в чем же?
— Самоход нужен. Сидите здесь, не высовывайтесь, пока не представится случай, а я пошел.
— Эй, ты куда? — только и успела пролепетать Йоля, а Игнаша рядом уже не было.
Его кепка скользнула над невысокими кустами и пропала. Самоха с озабоченным видом полез в карман, вытащил горсть зарядов к дробовику и принялся выставлять перед собой на камне, две штуки сунул в рот, прижал губами. Йоля глядела на него и завидовала сноровке, с которой толстяк готовится. У нее «беретта», пятнадцать патронов в магазине, и что же ей делать? Просто сидеть и ждать? Неправильно как-то.
Самоха, невнятно из-за того, что патроны во рту, пробурчал:
— Отползи к тому камню, не нужно, чтоб мы рядом торчали.
Она послушно перекатилась за камни. Тем временем самоход, рыча двигателем, остановился позади их прежнего укрытия. Красные банданы над бортом шевелились — кетчеры высматривали, куда подевались беглецы. Один встал в кузове, завертел головой, Йоля видела, как взблескивает на солнце серьга в ухе. Голый по пояс тощий долговязый мужчина с патронташем через плечо. В кузове оживленно заспорили, и тот, что с серьгой, вскарабкался на крышу кабины. Там встал, оглядывая степь из-под ладони. Он медленно поворачивался. Когда уставился в строну, куда смотрел капот, бахнул выстрел. Долговязый сложился пополам и, не издав ни звука, свалился в кузов, там закричали, и Йоля увидела Мажугу. Ржавый поднялся из травы перед самоходом, словно из-под колес выскочил, поставил ногу на бампер и запрыгнул на капот. Его рука сунулась в щель между броневыми плитами, закрывающими водителя, захлопали выстрелы — звуки были глухие, потому что в кабине. Мотор самохода заглох.
— Фифяс не фтфелясь, — пробухтел Самоха.
И Йоля поняла «Сейчас не стреляй». Почему? Потому что дальность для пистолета большая. А толстяк уже приладил ружейное дуло на камень, чтобы бить с упора. Кетчеры в кузове слышали выстрелы и крики водителя, но поделать с Мажугой ничего не могли, его прикрывала кабина. Когда двое перемахнули через борта, один слева, другой справа, Мажуга уже спрыгнул с капота и бросился за груду бетонных обломков. Вслед ему стреляли, но Игнаш успел скрыться. Самоха аккуратно прицелился и выстрелил из двух стволов по кетчеру, который выпрыгнул из кузова с той стороны, где прятались харьковчане. Сдвоенный заряд дроби не уложил его, но ранил достаточно серьезно, кетчер повалился на землю и пронзительно вопя, покатился под колеса. Из кузова не глядели в эту сторону, потому что все видели Ржавого совсем рядом и следили лишь за ним.
Самоха сноровисто перезарядил дробовик и сказал:
— Сейчас будем их отвлекать, как приблизятся, лупи из пистолета, до тех пор сиди тихо.
— Поняла, поняла, дядька.
Над грудой бетонных глыб показалась кепка Мажуги, кетчеры, привстав, азартно выпалили из нескольких стволов, кепку изодрало в клочья и снесло с прута, на котором ее поднимал Игнаш. Самоха снова выстрелил из двух стволов, попал в красную бандану. Стрелял толстяк неплохо. Теперь кетчеры сообразили, что угодили между двух огней, и что в кузове сидеть не следует. Они спрыгнули на землю. Трое пошли к камням, за которыми укрылся Самоха, двое стали обходить нагромождение плит, где прятался Игнаш.
Самоха приподнялся и тут же рухнул, кетчеры дали несколько выстрелов, над головой толстяка просвистели пули. Больше ему высунуться не позволят. Кетчеры пошли скорей. Йоля, лежа на земле, видела между переплетенных веток плюща, как топают все ближе грязные башмаки. Когда расстояние сократилось до двадцати шагов, она вскочила, подняла «беретту» двумя руками и стала стрелять, медленно ведя ствол слева направо. Захлопали выстрелы и у самохода, позади бетонной груды. Расстреляв магазин, Йоля рухнула ничком, рядом кто-то дико орал, но ни одного выстрела в ответ не прозвучало. Когда она падала в кусты, из-за камней встал Самоха и бабахнул из дробовика. Вой смолк, наступила тишина.
Самоха выплюнул заряды в ладонь и сказал:
— Вот такой он раньше был, Ржавый. Он и кореш его.
— Тимоня?
— Тимоха, да. А, ты видела, как он вскинулся, когда волк на Арену вышел? Ну, Тимоха просто парень был, каких много, а Ржавый — ого-го! По всему Харькову имя гремело. Ну ладно, идем, поглядим, что за самоход нам достался. Надоело пешком топать.
Когда они подошли поближе, Мажуга, насвистывая, уже собирал оружие и швырял стволы в кабину. Через плечо он повесил патронташи. Йоля побежала к нему, а Самоха задержался, чтобы обобрать мертвецов возле камней. Добычи было немного. Когда толстяк подошел к самоходу, Йоля висела на шее Ржавого, одной рукой он держал трофейный карабин, другой осторожно обнимал девушку. Они целовались. Настроение у Самохи было отличное, он снял с пояса мертвеца флягу сивухи и уже успел приложиться.
— Э, а не рано тебе, девочка?
Йоля оторвалась от Мажуги и кинула через плечо:
— Не рано! Ористида в моих годах уже первого вынашивала!
— А, ну веселитесь! Только недолго. Может, мы не всю банду положили, может, еще кетчеры поблизости…
Самоха махнул рукой, в которой держал флягу, внутри булькнуло. Это подсказало толстяку, чем заняться, пока эти двое целуются. Он будет целоваться с флягой. Однолюбом Самоха не был, и, прикончив запас сивухи, отыскал в кабине самохода кувшин с теплым пивом. С кувшином он стал изменять фляге, от этих любовных подвигов толстяк окончательно развеселился, позабыв о предстоящих в Харькове неприятностях.
Когда наконец собрались ехать, Самоха был порядочно пьян. Он собирался ехать в кабине, чтобы петь втроем песни. И даже порывался завести какой-то нескладный мотив, причем слов не помнил совершенно. Йоля с Мажугой, бранясь и отпуская шутки, выгнали его из кабины, помогли взобраться в кузов. Бак самохода был полон, да еще в кузове нашлись две канистры, так что дальше уже покатили без остановок — сперва под жуткую песню Самохи, потом под его мощный храп. Ехали весь день и всю ночь, когда за руль сел проспавшийся оружейник. Встречные с недоверием глядели на их устрашающего вида самоход, но Йоле было плевать, она была совершенно счастлива, потому что ее непутевая жизнь наконец вывернула на верную дорогу, потому что они с Игнашом пережили опасности и выжили, потому что они вместе, потому что они едут домой. На второй день завернули за заправку. Рисунки на ржавых бортах их грузовика и здесь вызвали настороженное внимание охраны. Игнаш купил у местного торговца ведро красновато-бурой краски и они втроем замалевали картинки, оставленные кетчерами. Самоход от этого не стал красивей, но, по крайней мере, смотрелся не так вызывающе. Йоля намалевала на ржавом капоте улыбающуюся рожу — круглую, с глазами-щелочками и рот до ушей. Игнаш поглядел на ее произведение, покачал головой.
— Ну вот, теперь можно ехать. Если раньше нас побаивались, думали, бандиты какие, так теперь бояться не будут, сразу видно: дураки катят.
Самоха снова накупил выпивки и, без понуканий забрался в кузов, чтобы дальше крутить свою любовь с кувшинами, флягами и бутылками. Честно говоря, он просто заливал свой страх перед предстоящим объяснением в цеховой Управе.
Под вечер добрались к знакомым местам. Самоха храпел в кузове, Йоля задремала, и Мажуга, ведя машину, время от времени косился на нее — девчонка улыбалась во сне, и Ржавый гадал, что же ей такое снится.
Разбудил Йолю резкий толчок. Грузовик затормозил, в кузове покатились пустые бутылки, с треском разбился кувшин, со сна заорал Самоха.
— А? Чего? — Йоля стала тереть глаза кулаками.
Грузовик замер на пригорке, под усыпанным звездами небом. В свете фар не было видно ничего, кроме дороги, уходящей с холма под уклон, колючек у обочины, и темно-синей ночи.
— Чего встали?
— Темно, — медленно проговорил Мажуга.
— Ну? Чего темно? Ночь же…
— С этого холма мою ферму видать. Почему окошки не светятся? — Голос у него был странный, Йоля даже заглянула Мажуге в лицо. И лицо у него сделалось странным, застыло — ну как маска из глины.
— Чего там у вас? — заорал из кузова Самоха, потом хлопнул по задней стенке кабины. — Чего встали-то?
Игнаш, не отвечая, врубил передачу и повел самоход с холма. Йоля терла глаза и вглядывалась в темноту. В округе не было ни огонька, она не узнавал местность, тем более, в темноте, но Игнаш-то знал окрестности собственной фермы! Они спустились с холма, в полосе фар мелькнули ровные ряды всходов на поле, обнесенном оградой из колючей проволоки, груда камней… снова колеи… Луч света вильнул, наткнулся на груду обломков, и Йоля охнула, наконец-то узнав место. Остатки ворот фермы, черные, обгорелые, покрытые копотью руины. В кузове громко выругался Самоха.
Самоход объехал груду обломков, вкатил во двор и замер. Вокруг были руины, сквозь оконные проемы обгорелого фасада видны звезды. Скрипнули тормоза, грузовик замер. Мажуга спрыгнул из кабины и пошел к фасаду, нелепо торчащему среди остывшего пепелища. Заглянул в дверной проем, толкнул обломки досок, косо повисшие на уцелевшей петле, что-то посыпалось… Он провел рукой по обгоревшей доске, посмотрел на черную ладонь, сделал еще шаг и пропал в темноте за уцелевшей стеной. Йоля боялась выбраться из кабины и не знала, что делать. Что сказать сейчас, как поступить? Из кузова, ворча и гремя железом, спустился Самоха. Переступая груды углей, подошел к стене.
— Игнаш!.. Ты это… эх, да что ж это такое… — он тоже не находил слов. Да и что можно тут сказать!
Толстяк топтался перед сгоревшим домом, разводил руками, вздыхал… Из-за стены показался Игнаш. В руках держал обгорелый обруч, с которого осыпались черные, насквозь прогоревшие лохмотья. Повертел, уронил. Руки его безвольно повисли, будто неживые
— Может, кто еще жив остался? — неуверенно заговорил Самоха. — Может, спаслись? Сбежали? Может, просто пожар такой вышел, ну и…
— Горело со всех концов. Подожгли. Гляди под ноги. Видишь, дверь? А эту балку видишь? Подперли дверь снаружи, — Мажуга говорил монотонно, ровно, глухо. Йоле сделалось страшно — будто мертвец бормочет из-под земли.
— Ну и все же… Я ж тебя знаю, из твоего логова всегда несколько выходов. Может…
— Нет, там то же самое.
— Ну и все же, дождемся утра, по соседям поедешь, спросишь. Может, где… кто…
Игнаш не отвечал, выпустил обруч, стал что-то подсчитывать, загибая пальцы.
— Ржавый, ты это… — снова заговорил оружейник.
— Два дня назад, — твердо сказал Игнаш. — Макар в карауле стоял, его черед. Он и Ринатка. Ну, Ринатка ладно… а вот у Макара любовь была с бабой, которая у Кириана батрачит. Он к концу сезона собирался жениться и бабу свою ко мне в дом пристроить, все знали.
Это был прежний Ржавый, он высчитывал варианты, четко прикидывал возможные объяснения. И, похоже, уже вынес приговор. Но вот глаза его… Йоля боялась заглядывать в них. Глаза у Мажухи были мертвыми.
— Самоха, мне грузовик нужен, ступай к Харькову. Пешком сперва, ну а там как-то устроишься.
— Ну, нет, я с тобой.
— Нет.
— Ты что? — толстяк набычился и стал подступать к Ржавому, сжимая кулаки. — Ты кем меня посчитал, а? Ты меня из пасти людоедской вырвал с боем, а теперь я, думаешь — того? Сбегу, что ли? А вот я щас тебе…
Йоля тихонько выбралась из кабины и подошла к мужчинам.
— Остынь, толстяк, — вяло махнул рукой Игнаш. — Я тебя спасал, потому что иначе кто б меня от Астаха прикрыл? Только и всего. Так что ничего ты мне не должен, да и незачем тебе тут…
— Как это нечего! И не бреши, что из-за Астаха, я все равно не поверю!
— Я, Самоха, думаю, что след меня как раз к Астаху и приведет. Точно чую, его работа, кому еще моя ферма мешала? Пойдешь против Асташки? А ведь он трубы у вас заказывает, а, пушкарь?
— Ладно, там посмотрим, — буркнул Самоха. — Лучше подумай, куда девчонку пристроить, пока вот это все?
— В кабину, куда ж еще, — объявила Йоля. — А ты, дядька Самоха, в кузов.
Мажуга оглядел обоих, помолчал, кивнул… потом, не говоря ни слова, твердо зашагал к самоходу.

Ферма Кириана тоже лежала на трассе будущего газопровода, но хозяин, человек робкий, без разговоров отдал участок Астаху, даже символической платы не стребовал. Да и вообще, был он безответный, небогатый, незаметный. Поговаривали, что батраки им помыкают, творят, что захотят, а он и не перечит. Пока ехали к его ферме, Мажуга прикидывал: нет, сам Кириан ни при чем. Но уж тут ему просто не повезло, а верней: должен был за своими батраками лучше глядеть.

Самоход, украшенный стальными клыками, вломился в ворота, с грохотом высадил их и остановился посреди двора. Свет фар ударил в двери хозяйского дома.
— Кириан, выходи! — заорал Ржавый, заглушив двигатель. — Разговор к тебе имеется!
В доме взвизгнула женщина и тут же смолкла, будто ей рот зажали. Окошко второго этажа неярко осветилось изнутри, потом свет померк. Игнаш выскочил из кабины и укрылся в тень. Самоха встал у кузове, водя карабином вдоль темных окон.
Скрипнула дверь, показалась жена Кириана в длинной ночной рубахе. Выглянула и замерла, заслоняясь ладонью от света фар.
— Ты, что ли, Игнаш?
— Где муж? Пусть выйдет, не трону. Мне поговорить только.
Женщина отступила внутрь, там завозились, заспорили вполголоса.
— Я ни при чем здесь, Игнаш! — выкрикнул Кириан. — Бандиты на твою ферму напали, ночью! И боя не было, стрельбы никакой не слыхали! Когда занялось все, тогда только и заметили, да уж поздно оказалось.
— Кириан, выходи. Сказал же, не трону.
— Нет, Игнаш, не выйду, я боюсь.
— Ты злой сейчас, — подхватила Кирианова жена, — утром заходь, потолкуешь с Кирютой спокойно.
— А ну выходите все, — голос Ржавого стал жестким, — все, кто в доме есть — пошли наружу. Я вправду теперь злой. Сожгу, как моих сожгли, если не выйдете. Чтоб мне в некроз провалиться, вот подопру двери и оболью бензином. Ну?
Фермерша за дверью стала всхлипывать, к плачу присоединились еще несколько женских голосов.
— Кирюта! Макар у тебя? Пусть первым выходит!
Бухнул карабин. В темноте раздались стоны.
— Готов! — заорал из кузова Самоха. — Сбежал в окошко, да к забору наладился! Вон там, справа! С простреленной ногой не побегает.
— Вон твой Макар, забирай его! — прорыдала жена Кирюты.
Вскрикнула другая женщина, заходясь плачем.
— Если высунетесь, будем валить всех без разбора, — предупредил Игнаш, направляясь вдоль фасада. Под окнами он проходил, пригнувшись, чтобы не стрельнули оттуда. Исчез за углом, вскоре показался снова, волоча мужчину, который пытался встать, падал, хватался за простреленную ногу и рычал от боли. Игнаш втащил беглеца в полосу света от фар.
— Ну, здравствуй, Макар. Рассказывай, что ли, за сколько меня продал Астаху.
— Не продал я, сбежал, один только и спасся, банда налетела, всех порешили, — скороговоркой зачастил батрак. — Так и знал, что ты на меня подумаешь, потому укрылся.
В дверях показалась баба — подруга Макара, на которой он собирался жениться. Мажуга глянул на нее и пригрозил кольтом, та скрылась.
— Врешь, Макар, не было стрельбы, не налетал никто. Банду я видел, их человек десять, что ли. Астах их нанял за мной охотиться, а потом тебе заплатил, чтоб ты ночью ворота открыл.
— Не так было! Не так! — Макар вскинулся, получил по лбу рукоятью кольта и снова свалился. — Ринат виновен, не я! Он ворота открыл!
— Снова врешь, Рината ты, небось, убил, а? Он верный человек был, правильный.
— Не вру я! Ринат виноватый!
— Ринат виноватый, а ты живой, значит, — задумчиво произнес Мажуга. — Ну так что, не скажешь правды, значит? Ну и не говори, я и так насквозь тебя вижу. И тебя, и Астаха.
— Игнаш, хозяин, не надо! Не убивай!
— И в поле ты один ездил с поливалкой, чтобы там с человеком Астаха встречаться без помех, верно? Эх, поздно я сообразил, поздно…
— Не убивай! Я скажу, где банда укрывается!
— На что мне банда? Астах всему виной. Он тебе заплатил, он бандитов навел.
— Да! Да! — с жаром закричал Макар. — Он виноватый, не я! Заставили меня! Принудили! Не убивай!
— А зачем тебе жить? — Мажуга поднял кольт.
Потом, не слушая женского воя из-за двери, побрел к грузовику. Отъехали от фермы, крик и плач остались позади. Мажуга остановил самоход. Йоля потрогала его плечо:
— Игнаш! Игнаш, ты это… ты обдумай сперва, хорошо? Ты же можешь, ты всегда наперед продумываешь…
— Думаю.
Из кузова, пыхтя, выбрался Самоха, подошел к кабине и уставился снизу вверх:
— Ржавый, чего делать будешь? Может, погодим маленько, в Харькове я цеховым все обскажу, как с тобой вышло, мы поможем, а?
— Нет, толстяк, ваш цех из-за меня заказ потеряет, трубы эти самые. Не станете мне помогать. Я уж сам.
— Ну хоть давай знаешь, чего? Трубы, некроз с ними, с трубами, а я тебе помогу все же. Хочешь, найду парней надежных, оружия раздобуду, — Самоха, горячась, заговорил скорей. — Я даже пушку могу тебе тайком спроворить, то есть из города вывезу, а? Только не глупи! Мы ж от дикарей отбились, из пустыни ушли, ты помнишь? И что ж теперь, после всего — сдохнуть? Давай, погоди…
— Нет, Самоха, нельзя мне годить. Завтра вся Пустошь будет знать, что я живой вернулся. Ночью, сейчас вот прям, и нужно все начать. И закончить. У Астаха дом крепкий, ему так вот просто в ворота не вкатишь… что-то нужно… времени маловато, жаль.
— Ну, тогда, — медленно начал Самоха, — я тебе скажу. Что Астах сделает, ежели его газовое хозяйство сгорит, а? Вот прям сейчас, как ты говоришь?
— Ну и как оно сгорит?
— Помнишь, ты нас на подпольный цех навел? Я могу такую штуку, чтобы бомбами кидалась, соорудить. Пока ехали, я в кузове уже и железяк набрал подходящих, там чего только нет! Настоящий холмовейник, всего эти уроды натащили. И труба подходящая есть, и пружина.
Мажуга задумался.
— Времени маловато. Ночь-то не вечная.
— А я быстро, ты только погоди! Я ж пушкарь, я управлюсь!
Самоха, не дожидаясь ответа, полез в кузов и тут же загремел там железяками. Закончил он в самом деле скоренько и предъявил Ржавому неуклюжее сооружение.
— Вот! Казенная часть, конечно, слабовата, хотя я ее проволокой и примотал. Ну, хоть пару выстрелов продержится! Кое-какие идейки я тут испробую, давно собирался! — толстяк говорил с воодушевлением, наконец-то, после всех мытарств, старый оружейник занялся любимым пушкарским делом. — Теперь дело за бомбами, тут у нас похуже. А ну, девка, бегом в кузов, живей, живей! Я тебе покажу, куда порох из зарядов высыпать. Жаль, маловат калибр у тех ружей, что от кетчеров остались, придется их все распотрошить, ну, чего ждешь? Бегом пошла! А я пока запалами займусь.
Мажуга пересчитал патроны — маловато, придется рассчитывать на то, что удастся прихватить что-нибудь уже на месте. Но разве он в прежние времена о таком горевал? Дюжина патронов к кольту имеется, для начала уже хорошо. Да карабин, к нему больше десятка патронов, да «беретта»… Нет, «беретту» он не возьмет. Он бы и Йолю на брал с собой, но ведь не отвяжется, заноза. Заноза… Вот же какая судьба, связала их и впрямь посильней стальной цепи. Надолго связала, навсегда… Он задумался, перекатывая в кулаке патроны, потом вспомнил, что нужно Самохе хоть два слова сказать, мол, молодец, пушкарь, из всего оружие можешь сделать, ты, мол, хозяин оружию, власть над ним имеешь… да так и не сказал, запутался в мыслях. Одно лишь знал точно: как только начнется схватка, лишние мысли сами сгинут, растворятся — значит, начать нужно скорей.
Буровой комплекс, создание Астаха, светил издалека факелом, вознесенным на высоченной трубе. Дом богатого добытчика располагался далеко, на окраине старой Шебелинки, и выстроен был из обломков древних задний. Крепкое строение, и забор вокруг высоченный, каменный. По углам — прожектора светят. Второй этаж дома едва виднеется над парапетом ограды. Осмотрев его издали, Мажуга повел самоход к буровой. Приближаться к ограде было неразумно. Хотя стерегли буровую не так тщательно, как хозяйский дом, но лучше не рисковать. Игнаш с Самохой пожали руки напоследок. Игнаш сказал:
— Ты сам-то не лезь, ладно? Пальни из своей трубы, сколько получится, и беги. Ступай в Харьков, отдыхай от наших странствий. Тяжело ж тебе было, толстому? Знаю, тяжело, вот и отдыхай, клепай пушки.
— Да я ж…
— Послушайся меня, Самоха, как отстреляешься, беги скорей. Жаль, в Харьков пешком тебе топать, но уж как-нибудь справишься, да?
Толстяк посопел, потоптался на месте, не находя нужных слов, потом вскинул громоздкую трубу на плечо, прихватил мешок с самодельными бомбами и бодро потрусил в степь. Целью для него была огненная звездочка над буровой. Ржавый развернул грузовик и повел его к Шебелинке. Остановил в лощине, так, чтобы со стен не было видать, заглушил мотор.
— Йоля…
— Молчи лучше, я никуда не уйду, я с тобой, — тут же зачастила девчонка. Она опасалась, что Ржавый ее сейчас погонит прятаться куда-то.
— Со мной, а как же. Слушай теперь, как будет. Сиди в кабине, жди, пока стрельба начнется. До тех пор фар не включай, с места не двигайся. И гляди, не перепутай! Стрельба начнется у Асташки в хате, не на буровой, поняла?
— Я ж не дура! Все я поняла, Игнаш.
— Хорошо хоть дядькой больше не зовешь. Ну… что… пойду я, заноза. Не то от толстяка Самохи отстану, он раньше меня поспеет на место, а это неправильно!

Самоха оглядел буровую, окруженную оградой из столбов, на столбах — колючая проволока. «Колючка» тоже в Харькове большими партиями закупается, выгодный покупатель Астах, ох, выгодный. Эх, и жалко же, что он на Игнаша напал… И еще — жалко, что Ржавый задумал отомстить по-крупному. Налет на буровую мог бы пройти намного проще. Стерегли ее так себе, оно и понятно, кому охота на газовый прииск нападать? Добычи там не возьмешь. Другое дело — дом Астаха, то богатый дом! Но и охрана сильная.
Ну, ладно. Самоха, пригибаясь, подобрался к ограде, стал разглядывать, что там да как устроено. Часовых не заметил, дрыхнут, наверное — вон и оконце светится в караулке. Видны емкости, здоровенные цилиндры, в них под давлением нагнетают горючий газ. Позади виднеется насос, громоздкая установка, от нее трубы и шланги. В стороне — самоходы на газовом ходу, цистерна древняя, такая, что может газ перевозить и давления не боится. А уж позади всего этого — сама буровая. Над ней на каланче горит факел, от него и свет. Конечно, грамотно было бы сперва караулку разнести, но оружие не пристреляно, не проверено. Хорошо бы без осечки сработало. Испытал Самоха свое изобретение пару раз, выстрелил болванкой. Вроде, работает пукалка, и исправно фитиль гранаты поджигает при выстреле.
Оружейник вытянул из кармана плоскую флягу со спиртом, взболтнул. Хорошенько приложился, икнул, утерся… ну, пора. Остатки спирта влил в пузырек, из которого фитиль будет питаться, чиркнул зажигалкой, снарядил трубу самодельной бомбой и вскинул оружие на плечо. Вместо спускового крючка — кривая неуклюжая скоба. Самоха ощутил раздражение, ему, оружейнику, все бы по-другому сделать, чтобы рукоять была ухватистая, да спуск подпружиненный, плавный… вот была бы добрая работа! А тут пришлось наскоро некроз знает как приладить! Позорище же!.. Ну, поехали…
Тихо шипя, разгорелся фитиль, Самоха дернул неудобную скобу, пружина со звонким щелчком отправила бомбу в полет. Огненный сгусток, плюясь искрами, описал дугу, и снаряд рухнул позади газовых емкостей, оглушительно бабахнул. А Самоха, не глядя, каков получился результат, уже закидывал в трубу новую бомбу, Пыхтя навалился на рычаг, который взводит пружину… вскинул оружие на плечо, развернулся.
Большого взрыва не вышло, бомба разорвалась между баллонами, но шум вышел знатный, на буровой орали, распахнулась дверь караулки, вывалился в потоке света вооруженный охранник, за ним другой. Самоха запустил вторую бомбу, теперь он метил чуток левее. Бомба была еще в полете, а он заряжал трубу новой порцией смерти и разрушения. Когда третья бомба, искря фитилем, взлетела в ночное небо, Самоху заметили, охранник вскинул ружье, выпалил. Пуля свистнула над самым ухом оружейника, толстяк присел, нашарил у ног четвертую бомбу. Им уже овладел азарт — его самоделка работала, исправно слала бомбу за бомбой. Пуля выбила пыль под ногами, Самоха вскинул трубу на плечо, уже думая, что эта будет последней… и тут-то рвануло по-настоящему. Третий выстрел угодил под цистерну, фитиль оказался длинноват, но зато когда он догорел, бабахнуло так, что земля под ногами подпрыгнула, отшвырнула Самоху, он упал, и бомбометная труба под его грузным телом хрустнула, выплеснулся из фитильной камеры спирт, полыхнул, Самоха заорал — и не услышал своего крика. Все гудело и тряслось. Когда он, сбивая пламя, покатился по земле, ночь уже ушла, над буровой вставало жаркое огневое зарево, рвались заправленные баллоны, готовые к отправке покупателям, рвались заправленные газом самоходы, куски насосной станции летели в огненном вихре в небо, которое из темно-синего превратилось в белое, яркое, вспухающее огненным облаком. Вышка медленно рушилась, из ее основания бил фонтан чистого слепящего пламени. Охрана больше не стреляла, если на буровой кто и устоял на ногах, то теперь бежал, спасаясь от бушующего огненного смерча.
Самоха катился по земле, куртка на спине горела, как ни давил он пламя, как ни пытался сбить, но не мог погасить, вокруг клокотал огонь, и земля вздрагивала раз за разом. Только звуков не было никаких, в ушах оружейника стоял сплошной монотонный гул…

Йоля сидела на крыше самохода и глядела на ворота усадьбы Астаха. Грузовик был укрыт за холмом, но, с кабины дом добытчика виден.
Интересно, Игнаш уже добрался? На месте он или еще крадется в темноте? И дядька Самоха — справится ли толстяк? А может, бросит все, да и сбежит? Что ему, в самом деле, эта месть? Астах — его цеха первейший заказчик. Если помрет нынче газовый добытчик, кому трубы нужны будут? Она уже вконец уверила себя, что Самоха сбежал, бросив их здесь, и что нужно, не дожидаясь больше, гнать самоход и выбивать ворота усадьбы… ворота здесь, правда, здоровские, но и самоход у кетчеров тяжелый, мощный — может, и сумеет проломиться. И тут со стороны Шебелинки долетел глухой тяжелый звук взрыва. Потом еще один — и тут началось!
Огненные столбы один за другим стали вырастать над буровой, земля вздрогнула, и Йоля ухватилась за край крыши, чтобы не скатиться, взрывы слились в один гудящий рев, а над буровой медленно вознесся сноп пламени, он поглотил вышку с факелом, вмиг осветил округу, на верхушке его заклубилось, расцветая слепящим огнем, круглое облако, как шляпка гриба. Там все тряслось и гремело, отголоски этой дрожи долетали и сюда.
Упершись ладонями в дрожащую крышу кабины, Йоля уставилась на усадьбу. Там замелькали огоньки в темных окнах, раздались крики. Потом огни стали ярче, прожекторы на вышках принялись обшаривать пустырь перед оградой. Взревели моторы, створки ворот поползли в стороны, там, за ними, уже были видны движущиеся огни фар, мелькали фигурки вооруженных охранников. Девушка сползла с крыши, поставила ногу на приоткрытую дверцу… ну, вот-вот…

Мажуга притаился в тени у самых ворот. Над порталом проходила площадка для стрелков, прикрытая наваренными стальными листами, с наружной стороны ее щетинились острые штыри, обращенные под углом вниз, так что ни лестницу не приставить, ни по веревке вскарабкаться. Зато эта площадка, похожая на узкий балкон, отбрасывала достаточно тени, чтобы укрыться и оставаться вне поля зрения охраны. Там и ждал Ржавый. Когда бомбы Самохи стали рваться на буровой, он приготовился действовать. Как всегда в такие мгновения, отчаянно захотелось курить и — как всегда в такие мгновения — курить было нельзя. Вот закричали охранники, по рифленому стальному листу над головой протопали тяжелые шаги, люди Астаха указывали друг другу зарево над Шебелинкой и орали о нападении. Прожектора пришли в движение, лучи обшарили дорогу перед воротами, позади ограды взревели моторы, створки ворот задрожали — с внутренней стороны из скоб вытаскивали тяжелый засов. Потом створки пошли в стороны.
«Не обмани меня, Астах, — мысленно попросил Мажуга, — ты же трусливая сволочь, ты нанял бандитов, чтобы напасть на мою ферму, ты боялся обделать это сам, ну так и теперь оставайся дома, не езди на буровую. Не езди, там и без тебя разберутся. А ты отправь охрану на пожар, да и сиди здесь, волнуйся, жди сообщения, ногти грызи от непокоя, а?»
Створки распахнулись, и сендеры с вооруженной охраной покатили наружу. Люди Астаха уже в машинах торопливо застегивались, щелкали ремнями, приклады стучали о пол.
Когда они, гремя, проезжали в створ ворот, Игнаш вогнал приготовленный заранее клин в щель между створкой и стойкой. Звук вышел громкий, но самоходы с охраной шумели куда сильней. Свет фар метался по пустоши перед воротами, тяжелые машины выезжали со двора… Мажуга считал — не для дела, просто так, чтобы чем-то занять себя. С этой бандой драться он не собирался. Пять самоходов, если в каждом хотя бы три человека — уже полтора десятка стволов. Пусть проваливают. Жаль, не было возможности подготовиться и разузнать, сколько людей сейчас у Астаха в усадьбе живет. Человек восемь здесь останется, не меньше… Не так и много. Четверо на угловых вышках с прожекторами, двое будут у ворот, чтобы запереть, когда колонна проедет. Пожалуй, еще несколько в доме.
Вот колонна миновала ворота, Мажуга проводил взглядом подпрыгивающие столбы света фар. Совсем рядом охранник произнес:
— Ну что, давай?
— Ага, чего ждать, — отозвался другой.
Створка зашевелилась, человек Астаха тянул ее, но никак не мог сдвинуть. Над головой снова загрохотали шаги — значит, сверху тоже кто-то стоит.
— Ну, чего вы там возитесь? — крикнули сверху. — Фадюха, чо возишься?
— Да вот… чото… не идеть чото… застряла, гадюка! Я щас!
Мажуга поднял кольт.
— Э, а чо это тут? — заметил клин.
В щели между створкой и косяком возникло удивленное лицо, Игнаш выстрелил и, не глядя, как человек заваливается, метнулся, огибая створку, во двор. За холмом взревел мотор. «Молодец, Йоля!» — успел подумать Мажуга, увидел второго охранника, тот, закончив со своей створкой, как раз шел помочь напарнику. Еще выстрел, тоже в лоб, и Мажуга прыгнул, в полете переворачиваясь. Свалился на спину, вскидывая кольт, и встретился взглядом с тем, что стоял наверху. Охранник перегнулся через перила и, услыхав выстрелы, потянул из-за плеча ружье. Мажуга крепко хрястнулся спиной, но зато когда упал, кольт смотрел точно между глаз охраннику. Бам! Мажуга откатился в сторону — и вовремя. Украшенный стальными бивнями бампер вломился в ворота, выгнул и смял створку, которую успели затворить. Самоход проволок скомканный лист железа по двору, взрыхляя утоптанную землю, и замер. Часовые на двух ближайших вышках развернули прожектора. И почти сразу затрещали винтовочные выстрелы. Мажуга бросился бегом вдоль забора, надеясь, что, пока парни на вышках лупят по самоходу, его не заметят. Не вышло — при следующем выстреле пуля высекла искру из камня стены, вдоль которой бежал Игнаш. Он вскинул руки, прикрывая голову. Следующая пуля попала в грудь, отшвырнула на шаг. Но куртка, подбитая панцирными пластинами, выдержала удар. Игнаш побежал скорей, влетел под настил и трижды выстрелил из кольта, над головой закричал раненный охранник, щели между досками настила, до того ярко освещенные, закрыла тень. Мажуга выронил разряженный кольт, рванул из-за плеча карабин. Тень сжалась, раненный приподнялся, но выстрел из карабина снова опрокинул его на доски. Мажуга присел в тени у подножия вышки и торопливо зарядил кольт. Сверху ему на голову закапало теплое, он чуть подвинулся. Выстрелы перед фасадом здания гремели непрерывно. Потом Игнаш увидел, как с дальней вышки сбегает часовой. Конечно, охранники не сообразили, что кто-то уже проник во двор, и поливают свинцом замерший перед входом в дом самоход.
Мажуга ждал, что часовой, покинувший прожектор, пробежит мимо, но тот пустился в обход здания с другой стороны. Наверху, где-то далеко, с треском распахнулось окно. Теперь стреляли и сверху. Некроз бы их взял, крыша кабины хлипкая, может не удержать пулю на таком расстоянии.
Мажуга бросился к стене дома, прижался к холодным камням и замер. Над ним было окно, вокруг — никого. Конечно, все увлечены стрельбой по неподвижному самоходу. Он прислонил к стене карабин, подпрыгнул, ухватился за карниз, забросил ногу, подтянулся и всем телом ударил в окно, затянутое ползуньей шкурой. Рама хрустнула, Игнаш, окутанный лохмотьями шкуры, ввалился внутрь и упал на мягкое. Тут же перекатился, вскидывая кольт, но никого в темной комнате не было. Чулан, заполненный каким-то хламом, повезло. Да и свалился удачно — на груду старья. Какие-то тряпки, прелая одежда…
Игнаш пересек чулан, толкнул дверь и прислушался. Наверху орали:
— Пулемет! Давай сюда пулемет! Сюда давай!
Игнаш прикинул: лестница слева, там топают шаги. Бросился следом, взлетел наверх и нагнал коротышку в белой рубахе, который тащил здоровенный пулемет. Оглядываться охранник не стал, думал, что-то из своих следом топает — и зря. Пуля сорок пятого калибра уложила его на месте. Тот, кто требовал пулемет, не понял, что стреляют в доме, но грохот падения услыхал, выглянул в дверь, и дуло кольта стало последним, что ему довелось увидеть в жизни. Мажуга схватил пулемет и выставил ствол в окно. Внизу замер кетчерский грузовик, трое охранников подбирались к нему, направив ружейные стволы на кабину. Прожектор светил им в спины, на вышке остался охранник — похоже, последний, остальные спустились во двор.
Мажуга опустил ствол, выцеливая тех, что во дворе. Стояли они неудобно, одной очередью непросто всех накрыть, да еще, если высунуться, может заметить тот, что на вышке. Один из людей Астаха осторожно приблизился первым, взялся за дверцу кабины, двое других прицелились… Мажуга прильнул к пулемету… и тут захлопали выстрелы «беретты», Йоля, лежавшая под грузовиком, стреляла по ногам. Охранники с воем повалились, и Мажуга длинной очередью прикончил всех троих. Потом развернул пулемет и засадил по вышке. Стрелять пришлось из неудобной позиции, приклад в руках ходил ходуном, но, по крайней мере, часть пуль ложилась точно. Прожектор погас, вниз с вышки полетели обломки, щепа… наконец рухнуло тело. Мажуга опустил разогревшийся ствол на подоконник.
Из-под грузовика выкатилась Йоля. Вскочила, запрокинула голову и широко улыбнулась.
— Игнаш, ты видел?! Ты видел, как я их!
— Спрячься, не высовывайся больше, сиди там.
Игнаш покачал головой: «Ну, чисто ребенок…» — и пошел к лестнице, но остановился на пороге комнаты. Что теперь? Искать, где прячется Астах? Проверять комнату за комнатой, в любой миг ожидая выстрела из-за угла? Нет. Он поступит иначе — точно так же, как бандиты, нанятые Астахом, поступили. Просто подпалит дом, вот и все. Астах — один из самых богатых людей Пустоши, добра у него в доме — не пересчитать, сколько. Но как тот волк на Арене поступил! Ушел, гордо задрав голову и не глядя на туши катранов! Вот так уйти, не глянув на законную добычу — красиво! Красиво, некроз бы взял все добро Астаха… Игнаш перезарядил кольт и пошел вниз. Сейчас бы бензина найти, канистру, бочонок, хоть что-то. Или так сойдет, стены здания каменные, но если займется все барахло, которое Астах нагреб, то никак уже не погасить, тогда пойдет полыхать.
Мажуга огляделся — стол, стулья, шкафы вдоль стены. Один шкаф старый, со стеклянными дверцами, посуда стоит, не годится. Другой шкаф, массивный, двустворчатый, там одежда. Мажуга запалил зажигалку и держал, пока пальцам не стало больно, но зато одежда в шкафу занялась, огонь побежал по шмоткам. Мажуга вытряхнул остатки табака из кисета, свернул самокрутку и прикурил от новорожденного пожара. Подцепил горящую рубаху, вытянул из шкафа, швырнул в угол. Потом еще несколько тряпок — в другие углы. На столе лежала раскрытая тетрадь, записи какие-то. Они больше никому не понадобятся, тетрадь превратилась в факел, его Игнаш бросил в соседней комнате на кровать, застеленную вышитым покрывалом. Огонь жадно бросился на новую добычу, побежал по складкам ткани, облизал массивную спинку кровати. Здесь Ржавый сломал стул, ударив хорошенько о пол, из спинки соорудил другой факел, получше, и двинулся по коридору, зажигая все, что попадалось по пути. Астах не показывался, и движения в доме никакого не наблюдалось. Игнаш уже стал прикидывать, как бы устроить засаду, если хозяин усадьбы все-таки выехал на пожар в Шебелинку. Увидит зарево над собственным домом, бросился обратно, вот тут бы его…
На первом этаже устроить пожар было еще легче — там оказался большой зал, длинный стол, стулья. Мажуга ненадолго задержался, чтобы свалить в кучу стулья и подпалить их. Ну вот, дело сделано — можно и покинуть Арену. Мажуга прислушался, сквозь треск пламени не доносится ни звука. Он медленно направился к выходу, прижимаясь к стене и внимательно приглядываясь к каждой двери — не хватало еще под самый конец проколоться… Добрался к двери, толкнул резную створку, выглянул — и замер. Перед кетчерским самоходом стоял Астах, одной рукой он обхватил Йолю, прижимая руки к туловищу, в другой был обрез солидного калибра. Дуло он вдавливал девушке под челюсть, так что ей пришлось запрокинуть голову. На скуле Йоли уже наливался здоровенный кровоподтек, в глазах стояли слезы, но она молчала.
— Ну, вот и свиделись, погорелец, — весело объявил Астах. — Бросай кольт, что ли. Потолкуем напоследок.
— А зачем же мне его бросать? Стреляй, что ли, в девку, потом я тебя кончу, да и делу конец.
— Слушай, погорелец, не винти мне мозги. Девка это твоя, и любовь у вас. Я, видишь ли, ее просил добром, чтобы она покричала, тебя позвала. Молчала, мутафагово семя. Значит, любит тебя. Разве ж ты не оценишь этого? Разве дашь ей помереть? Нет, Мажуга, меня ты не проведешь. Бросай кольт. Видишь, у меня один ствол, так что я только тебя и кончу. А ее пинком пониже спины на волю отправлю, клянусь. Да, и куртку свою тоже скинь. Я ж знаю, что за курточка у тебя, у меня, между прочим, целый шкаф таких — разного покроя есть, на выбор.
Мажуга швырнул кольт под ноги и, расстегивая куртку, поправил:
— Не «есть», а «был».
— Что — «был»?
— Шкаф. Видишь ли, оба мы с тобой погорельцы, горемыка. Нет у тебя больше ни шкафа, ни курточек, ни дома богатого, ни даже буровой. Все сгорело. Жалко мне тебя, Асташка.
— Снимай куртку, — повторил Астах.
Когда Игнаш скинул бронированную одежку, он решился глянуть вверх. Увидел, что из окна, где торчит пулеметный ствол, клубами вытекает дым. Черные жирные струи плыли изнутри спокойно, без спешки, пожар не торопился, он знал, что этот дом уже принадлежит ему. Когда Астах поднял голову, ладонь Йоли осторожно скользнула ему под полу куртки.
— Что ж ты сделал, мутант? — прохрипел Астах.
Он злобно ткнул Йолю стволом, она дернулась, охнула… и, пользуясь случаем, высвободила руку из-под полы астаховой куртки. В руке был короткий нож.
— Я сделал? — спросил Игнаш. — Нет, это ты сделал. Ну так что, будешь стрелять в меня наконец? Или как? А то здесь жарко становится. Давай, стреляй уж, покончим с этим.
Астах молчал, поглядывая то на Игнаша, то на дым, плывущий из окна. Потом решился, вскинул обрез, Йоля всадила ему нож в бедро, Мажуга упал, выбрасывая руку к лежащему в пыли кольту. Пуля, выпущенная из обреза, ушла вверх и расщепила дверной косяк. Йоля вывернулась из ослабшей хватки, отскочила в сторону, дважды бабахнул кольт. Астах завалился на спину, на лице его застыло удивленное выражение.
— Ну вот и все, — устало сказал Мажуга, поднимаясь. — Йоля, лезь в самоход, поедем отсюда…
В дверях позади него хлопнул выстрел, звук был совсем негромкий, и Мажуга не сразу сообразил, почему вдруг ноги перестали его держать, и что это с ним такое приключилось, что он валится и валится… и валится. Когда он упал, Йоля увидела в дверях женщину. Круглолицая блондинка с дымящимся пистолетом, который она судорожно сжимала обеими руками. Женщина зажмурилась и снова вдавила спусковой крючок. Пуля вжикнула над головой Йоли, та метнулась в сторону, в другую, блондинка стреляла еще и еще. Она палила, не раскрывая глаз, не целясь, пули уходили куда-то в стороны, Мажуга корчился на земле, под ним расплывалась темная лужа, в крови отражался свет фар, луч прожектора и языки пламени, уже показавшиеся в окне второго этажа.
Расстреляв обойму, блондинка уронила руки и завыла. Йоля споткнулась, упала на колени. Над головой грохнул выстрел — не пистолет малого калибра, а ствол помощнее. Самоха, дохнув перегаром, хрипло произнес над сидящей Йолей:
— Вот теперь готово.
Блондинка, заливаясь кровью, распростерлась на пороге. Здание уже горело в нескольких местах, густые клубы дыма валили из окон, ползунья шкура на них корчилась и лопалась, языки пламени пробивались наружу.
— Эй, Игнаш, вставай, — позвал Самоха, — ты чего? Чего ты, Ржавый?
Они бросились к Мажуге, подхватили с двух сторон, подняли. Тот обвис в их руках, запрокинув страшно побледневшее лицо.
— Идем, дочка, бежать отсюда нужно, — пропыхтел оружейник. — Скорей! В грузовик его, я за руль сяду.
Они с трудом затащили вяло шевелящегося Мажугу в кабину, Йоля села рядом, обхватила его обеими руками, ей казалось, что если выпустить Игнаша хоть на миг, мир опрокинется. Руки были скользкие от крови, но она держала крепко.
— Йоля, — прошептал Игнаш, — так всегда бывает. Люди думают, что они оружию хозяева, что управляют им. На самом деле… послушай…
Он закашлялся, на губах выступила кровь.
— Молчи, молчи, — просила она, — береги силы.
— Нет, я должен сказать… я понял. Оружие не просто над нами властвует, оно нас ведет. И… и… и приводит… к…
Самоха завел двигатель, стал сдавать назад, бормоча, что нужно спешить, потому что зарево над усадьбой сейчас заметят те, кто на буровой…
— Ничего, — твердил толстяк, — ничего, вот привезем его в Харьков, первым делом к лекарям. Знаешь, какие у нас в цеху лекари? Они, дочка, и мертвого поднимут, вот какие… Ты рану зажми, тряпку какую или что… А, ты уже сама догадалась, это правильно, правильно, дочка…

До Харькова Мажуга не дотянул. Он перестал дышать у того самого холма, где Йоля впервые увидела небо над собой. Теперь она попросила Самоху остановить грузовик и помочь ей выкопать могилу. Небо и впрямь было красивым, сперва темно-синее, с медленно бледнеющими звездами, потом розовое, красное и, наконец, пронзительно-голубое.
Самоха терпеливо ждал и после того, как пригладили землю на могильном холмике. Ждал, пока Йоля смотрела в небо…
Когда совсем рассвело, на горизонте громоздкой серой глыбой встал дым сотен труб, он медленно поднимался к небесам, набухал колеблющейся громадой, струи различных оттенков сплетались, смешивались в бесформенную массу — как будто равнина вспухала волдырем, который вот-вот прорвется, и брызнет оттуда что-то опасное, смертоносное. Так и было на самом деле — из этого города во все концы Пустоши везли оружие. Оно обладает великой властью над людьми, оно ведет их странными и опасными путями. Йоля долго глядела на чудовищный дымовой волдырь, вздувшийся над равниной, серый призрак того, старого, давно умершего города. Будто силуэты древних зданий встали среди степи и колышутся под ветром.
— Куда ж ты теперь, дочка? — спросил Самоха. — Хочешь, идем со мной, а? В Харьков? Домой…
Йоля встала, утерла мокрые щеки, подтянула узел, стягивающий вышитый Лушей платок, и помотала головой. Она не хотела возвращаться в Харьков — город, который дал ей все, и который затем все отнял. Бескрайняя Пустошь лежала перед ней, и «беретта» в кобуре на поясе уже вела Йолю странной дорогой.